1Дутбаев Н.С.

1 Евразийский национальный университет

имени Л.Н. Гумилева, Астана, Казахстан

(E-mail: dutbayevnurlan@gmail.com)

Аннотация. В статье рассматривается влияние государственной политики на цифровую трансформацию бизнеса в Казахстане в контексте становления цифрового и проактивного государства, а также проводится сопоставление с практиками стран — лидеров цифрового развития. Анализ основан на эволюции национальной цифровой повестки: от внедрения электронного правительства до реализации программы «Digital Qazaqstan», отраслевых дорожных карт цифровизации и современных GovTech-инициатив. Показано, что в стране сформированы базовые институциональные и инфраструктурные условия, включая развитие цифровых государственных услуг, платформенных решений и поддержку ИКТ-сектора. Вместе с тем выявлены сохраняющиеся структурные ограничения, среди которых — неоднородный уровень цифровой зрелости компаний, дефицит квалифицированных кадров, зависимость от зарубежных технологических решений и недостаточная интеграция потенциала цифрового государства в бизнес-среду.

С опорой на индексы OECD Digital Government Index и World Bank GovTech Maturity Index обосновано, что Казахстан относится к группе стран с высоким уровнем развития цифрового государства, однако уступает ведущим юрисдикциям по степени согласованности цифровой политики и уровню вовлеченности бизнеса в цифровые экосистемы. Сравнительный анализ опыта Южной Кореи, Японии, Сингапура, США и Канады позволил выделить ключевые характеристики эффективных моделей: стратегическую преемственность, реализацию подхода «government as a platform», развитые механизмы открытых данных, внедрение проактивных цифровых сервисов и комплексную политику развития человеческого капитала.

На основе обобщения международного опыта определены практики, способствующие повышению уровня цифровизации компаний, которые могут быть адаптированы в Казахстане. Особое внимание уделено вопросам взаимодействия государства и бизнеса, а также инструментам институциональной и технологической поддержки предпринимательского сектора. Сформулированы предложения, направленные на совершенствование механизмов цифровой трансформации и усиление их прикладного эффекта для бизнес-среды.

Ключевые слова: государственная цифровая политика, цифровая трансформация бизнеса, цифровое государство, институциональная среда, цифровая экономика Казахстана, электронное правительство, платформенные государственные сервисы.

Введение
Цифровая трансформация бизнеса в Казахстане рассматривается как одно из ключевых направлений экономического развития, находящееся в фокусе государственной политики и предпринимательского сообщества. Вместе с тем данный процесс не следует трактовать как изолированное явление: он представляет собой масштабную структурную модернизацию экономики, затрагивающую принципы организации производства, управления и взаимодействия экономических субъектов. Речь идет не только о внедрении информационно-коммуникационных технологий, но и о глубинной перестройке бизнес-процессов, организационных моделей и корпоративной культуры.

Следует учитывать, что традиционные бизнес-модели, распространенные в Казахстане, характеризуются ограниченной адаптивностью к быстро меняющимся условиям цифровой среды. Наблюдается значительная дифференциация по уровням цифрового развития между секторами и компаниями, что отражается на их конкурентоспособности и способности к инновациям. В современной научной литературе гибкость рассматривается как стратегическое свойство организации, позволяющее осуществлять изменения в режиме реального времени, включая трансформацию бизнес-модели и управленческих практик [1].

В этих условиях роль государственной политики выходит за рамки классического регулирования и приобретает характер системообразующего фактора. Государство формирует институциональные условия функционирования цифровой экономики, определяет параметры развития инфраструктуры, регулирует обращение данных, создает стимулы для внедрения инноваций и инвестирует в развитие человеческого капитала. Тем самым оно выступает в качестве интегратора цифровой экосистемы, обеспечивая согласованность действий различных участников.

Актуальность государственной поддержки усиливается в контексте ускоренного развития технологий искусственного интеллекта и цифровых решений, что требует формирования благоприятной среды для их внедрения на уровне как бизнеса, так и общества в целом. В Казахстане в последние годы наблюдается поступательное развитие цифровой повестки, сопровождающееся принятием стратегических и нормативных документов. В их числе — Цифровой кодекс Республики Казахстан, а также объявление 2026 года Годом цифровизации и искусственного интеллекта. Дополнительный импульс развитию придает реализация обновленных стратегических инициатив, направленных на масштабирование цифровизации и внедрение технологий искусственного интеллекта в рамках программы «Digital Qazaqstan» до 2029 года [2].

Вместе с тем наличие институционально закрепленных программ не означает завершенности процессов цифровой трансформации. Эмпирические данные свидетельствуют о сохранении структурных ограничений, включая межотраслевую неоднородность цифровой зрелости, дефицит квалифицированных кадров, ограниченный доступ к современным технологическим решениям и зависимость от зарубежных платформ.

В этой связи особую научную значимость приобретает анализ фактического влияния государственной политики на цифровую трансформацию бизнеса, а также оценка эффективности применяемых инструментов и механизмов.

1.Постановка проблемы

Научная проблема исследования связана с необходимостью осмысления соотношения между высоким уровнем стратегической проработанности цифровой повестки в Казахстане и особенностями ее практической реализации в предпринимательском секторе. Государство последовательно формирует условия для цифровой трансформации, включая развитие электронных сервисов, систем цифровой идентификации, платформенных решений и механизмов поддержки ИТ-экосистемы. Вместе с тем динамика внедрения цифровых решений в бизнес-среде характеризуется определенной дифференциацией в зависимости от отрасли, масштаба компаний и уровня обеспеченности ресурсами.

Цифровизация государственного управления и переход к элементам проактивного государства уже продемонстрировали значимые результаты, прежде всего в части повышения доступности и качества государственных услуг. На современном этапе особое значение приобретает дальнейшее развитие цифровой архитектуры экономики, в рамках которой бизнес-сообщество выступает важнейшим участником процессов цифровой трансформации.

В научной и практической плоскости значительное внимание уделяется вопросам цифровизации государственного управления, тогда как трансформация бизнес-сектора требует улучшения. Расширение эффектов цифровизации на предпринимательскую среду предполагает формирование благоприятных условий, включая повышение доступности цифровых решений, развитие отраслевых технологий, укрепление компетенций и создание устойчивого уровня доверия к цифровым инструментам и данным. В этом контексте уровень развития GovTech следует рассматривать как важную основу, создающую потенциал для дальнейшего роста цифровой зрелости бизнеса.

Дополнительное значение имеет учет международного опыта. Практика стран с высоким уровнем цифрового развития показывает, что наибольшая эффективность достигается при комплексном сочетании таких факторов, как стратегическая последовательность, развитая цифровая инфраструктура, координация между государственными институтами, инвестиции в человеческий капитал и меры по стимулированию инновационной активности бизнеса.

2.Цель исследования

Цель статьи заключается в определении роли государственной политики в цифровой трансформации бизнеса Казахстана на основе сравнительного анализа национальных и зарубежных моделей цифрового развития, а также в обосновании направлений повышения эффективности мер государственной поддержки предпринимательского сектора.

Для достижения поставленной цели в исследовании решаются следующие задачи:

- проанализировать эволюцию государственной цифровой политики Казахстана и оценить ее влияние на развитие бизнес-среды;

- выявить институциональные механизмы, посредством которых государство воздействует на процессы цифровой трансформации предприятий;

- провести сравнительный анализ подходов Казахстана и стран-лидеров цифрового развития, включая Южную Корею, Японию, Сингапур, США и Канаду;

- определить направления повышения прикладной эффективности государственной политики в контексте цифровизации бизнеса.

3.Методы исследования

Методологическую основу исследования составляет комплексный подход, сочетающий элементы сравнительного, институционального и системного анализа, что позволяет всесторонне оценить влияние государственной политики на процессы цифровой трансформации бизнеса.

В работе использованы общенаучные методы, включая анализ и синтез, обобщение, классификацию и интерпретацию данных. Для выявления особенностей национальной модели цифрового развития применен институциональный анализ, ориентированный на изучение нормативно-правовой базы, государственных программ и механизмов поддержки цифровизации.

Сравнительный анализ использован для сопоставления практик Казахстана с опытом стран, достигших высокого уровня цифрового развития, в частности Южной Кореи, Японии, Сингапура, США и Канады.

Эмпирическая база исследования включает данные международных индексов и рейтингов. Их использование обеспечило возможность количественной и качественной оценки уровня развития цифрового государства и степени вовлеченности бизнеса в цифровые процессы.

Дополнительно применен метод аналитического обобщения, направленный на формирование выводов и практических рекомендаций с учетом выявленных тенденций и международного опыта.

4.Результаты и обсуждение

Анализ стратегически важных для страны документов, показывает, что Казахстан демонстрирует устойчивый прогресс в развитии цифрового государства и создании институциональной основы для цифровой трансформации бизнеса, что подтверждается динамикой международных индексов. При этом фактическое вовлечение предпринимательского сектора в цифровые экосистемы и глубина интеграции цифровых решений в бизнес-процессы остаются неоднородными по отраслям, масштабу компаний и уровню доступа к ресурсам [3], [4]. При этом большие компании, которые могут позволить себе разработку, содержание, штат и ведение различных ИКТ-решений небольшой, тогда как с каждым годом разрыв между небольшими компаниями и крупным бизнесом растет в геометрической прогрессии, что в долгосрочной перспективе также негативно будет сказываться на экономике страны. Не сложно спрогнозировать, что большие компании могут вытеснить множество субъектов предпринимательства, помимо проблем сокращения использования человеческого капитала в работе компаний.

Казахстан в международных цифровых рейтингах. Согласно методологии OECD Digital Government Index, цифровое правительство рассматривается как совокупность шести взаимосвязанных измерений: цифровой by design, управление на основе данных, government as a platform, открытость по умолчанию, ориентированность на пользователя и проактивность. Публикации ОЭСР отмечают, что Казахстан за последние годы существенно продвинулся по ряду этих параметров за счет развития электронных госуслуг, платформенных решений и систем управления данными [5], [6].

По обновленному GovTech Maturity Index Всемирного банка Казахстан в 2022 году был отнесен к группе стран с наивысшей степенью зрелости (группа A), поднявшись с группы B, где он находился в 2020 году. Это означает, что национальная модель GovTech сопоставима с практиками ведущих государств по качеству онлайн‑сервисов, уровню цифрового взаимодействия с гражданами и бизнесом, а также степени внедрения сквозных цифровых решений в государственном управлении. Вместе с тем в международных исследованиях подчеркивается, что высокая зрелость GovTech создает потенциал для цифровой трансформации бизнеса, но не гарантирует автоматического распространения этих эффектов на корпоративный сектор без дополнительных институциональных механизмов и стимулов [7], [8], [9].

Ретроспективный анализ развития и реализации в Казахстане идеи цифрового государства. С 2020 года национальная цифровая повестка получила последовательное развитие и институциональное закрепление в нескольких ключевых стратегических документах. Программа «Цифровой Казахстан» сформировала базовую архитектуру электронного правительства и цифровой инфраструктуры, обеспечив переход от разрозненных сервисов к более целостной платформенной логике. Дальнейший этап был связан с формированием единого стратегического видения в виде концепции и последующей стратегии «Digital Qazaqstan», ориентированной на масштабную цифровизацию экономики и внедрение технологий искусственного интеллекта как сквозного фактора развития [10], [11], [12].

Учреждение Министерства искусственного интеллекта и цифрового развития, а также разработка общенациональной стратегии цифровизации и ИИ закрепили политический приоритет перехода к экономике данных и интеллектуальных технологий, в том числе через реализацию системы «ледокольных» проектов с четкими KPI по отраслям. Объявление 2026 года Годом цифровизации и искусственного интеллекта дополнительно акцентировало внимание на необходимости ускоренного внедрения цифровых решений, включая развитие GovTech, цифровых компетенций и отраслевых дорожных карт трансформации [13].

Комплекс стратегических документов 2020–2026 годов в совокупности формирует многоуровневую институциональную рамку, в которой цифровое государство рассматривается как ключевой драйвер модернизации экономики и бизнеса. При этом практическая результативность этих документов для корпоративного сектора зависит от качества реализации отраслевых дорожных карт, доступности инфраструктуры и компетенций, а также согласованности регуляторных режимов с потребностями компаний различных масштабов [14], [15].

Эмпирические данные и отраслевые наблюдения показывают, что цифровая трансформация бизнеса в Казахстане развивается по траектории, характеризующейся опережающим развитием отдельных сегментов и более умеренными темпами в традиционных отраслях. Наиболее активное внедрение цифровых решений наблюдается в финансовом секторе, телекоммуникациях и отдельных видах услуг, где цифровые платформы изначально являются основой бизнес‑модели. В то же время в части обрабатывающей промышленности и сектора МСБ сохраняются различия в уровне цифровой зрелости, что связано с разным доступом к инвестиционным ресурсам, технологиям и квалифицированным кадрам.

Запуск отраслевых дорожных карт цифровой трансформации, охватывающих десятки отраслей и предполагающих внедрение ИИ‑решений, платформенных сервисов и сквозной аналитики данных, призван выровнять эти различия и обеспечить более системное распространение цифровых инноваций.

Сравнительный анализ международных моделей. Сравнение казахстанской модели с практиками государств, традиционно относимых к лидерам цифровой трансформации (Южная Корея, Япония, Сингапур, США, Канада), позволяет выделить ряд принципиальных сходств и различий. Данные страны были выбраны автором не случайно, так как являются мировыми лидерами в области цифровизации за последние годы. В указанных странах цифровая трансформация бизнеса опирается на устойчивую связку: долгосрочные национальные стратегии, развитую цифровую инфраструктуру общего пользования, системную политику развития человеческого капитала и механизмы стимулирования спроса на инновации со стороны частного сектора. Для этих моделей характерна высокая степень архитектурной согласованности между цифровой политикой государства и корпоративными стратегиями, включая поддержку НИОКР, акселерацию технологических стартапов и использование госзаказа как инструмента развития цифрового бизнеса.

Полученные результаты позволяют уточнить роль государственной политики в цифровой трансформации бизнеса Казахстана. С одной стороны, сформирована развитая инфраструктура цифрового государства, включающая электронные услуги, платформенные решения, цифровую идентификацию, а также институциональные механизмы поддержки ИТ‑сектора и инноваций. С другой стороны, уровень и характер использования этих возможностей со стороны бизнеса зависят от отраслевой специфики, размеров компаний и их стратегий, что обусловливает неоднородность фактических результатов цифровизации.

Исследование зарубежного опыта позволил выделить некоторые примеры удачного внедрения различных программ, которые могли быть полезны и для Казахстана.

К примеру, в Канаде действовала программа цифрового внедрения CDAP, разработанная Innovation Science and Economic Development Canada (ISED), которая помогала малым и средним предприятиям внедрять цифровые технологии. Компании, подписавшие грантовое соглашение на поток Boost Your Business Technology от CDAP могут иметь право на получение гранта 2 на создание цифрового плана, а затем кредит с 0% [16].

Одним из инструментов стимулирования внедрения искусственного интеллекта и передовых технологий в корпоративный сектор Канады выступает программа LIFT (Lead with Innovation and Focus on Technology), реализуемая Банком развития бизнеса Канады (BDC). Программа ориентирована на малые и средние предприятия, которые стремятся повысить операционную эффективность и конкурентоспособность за счет внедрения ИИ‑решений, цифровых инструментов и «умного» оборудования.

Согласно условиям LIFT, к участию допускаются компании с годовым объемом выручки не менее 1 млн канадских долларов, заинтересованные в трансформации бизнес‑процессов на основе искусственного интеллекта, автоматизации и цифровых технологий. Для организаций с более высокой выручкой предусмотрены расширенные возможности финансирования, включая инвестиции в производственное и технологическое оборудование, направленные на повышение производительности и модернизацию основных фондов.

Решение о предоставлении поддержки в рамках LIFT принимается с учетом финансового состояния компании, отраслевой специфики и характера планируемого проекта, включая степень его инновационности и ожидаемый вклад в рост производительности. Программа сочетает кредитное финансирование по льготным ставкам с консультационной поддержкой по вопросам выбора технологий, управления проектами цифровой трансформации и интеграции ИИ-решений в существующие бизнес-модели, что позволяет рассматривать LIFT как комплексный инструмент сопровождения технологической модернизации канадских предприятий [17], [18].

https://www.bdc.ca/en/canada-digital-adoption-program

Одним из ключевых направлений реализации Society 5.0 выступает политика цифровой трансформации (Digital Transformation, DX), продвигаемая Министерством экономики, торговли и промышленности Японии (METI). DX трактуется как комплексное преобразование бизнес-моделей, продуктов, услуг и внутренних процессов компаний на основе использования данных, облачных технологий, искусственного интеллекта, Интернета вещей и других цифровых решений. Правительственные документы и рекомендации подчеркивают необходимость преодоления технологической задолженности, модернизации устаревших информационных систем, развития корпоративного управления данными и формирование организационной культуры, ориентированной на инновации и гибкую адаптацию к изменениям внешней среды [28], [29].

Для поддержки предприятий в переходе к цифровым бизнес-моделям японское правительство выстраивает преимущественно институциональную, а не сугубо субсидийную модель регулирования. METI и профильные ведомства разрабатывают методические материалы и руководства по цифровой трансформации, устанавливают ориентиры и критерии оценки цифровой зрелости компаний, формируют отраслевые и межотраслевые стандарты в области данных, ИКТ-инфраструктуры и кибербезопасности. Существенное внимание уделяется цифровизации промышленности, развитию «умных» производств и внедрению технологий Интернета вещей (IoT), что рассматривается как необходимое условие поддержания конкурентоспособности японской экономики в условиях глобальной цифровой конкуренции.

Особенностью японского подхода является акцент на создании устойчивых рамочных условий для долгосрочной цифровой модернизации, включая правовое закрепление «цифрового общества», формирование специализированных институтов (например, Цифрового агентства) и разработку комплексных стратегий обеспечения цифрового суверенитета и безопасности данных. При этом прямые меры финансовой поддержки бизнеса дополняют, а не заменяют институциональные механизмы, что позволяет рассматривать японскую модель как пример подхода, в котором государство выступает прежде всего архитектором нормативной, организационной и технологической среды для цифровой трансформации, а не основным источником субсидий [30]

Анализ зарубежных стран показывают, что страны-лидеры достигают эффекта не благодаря большему количеству программ, а благодаря более высокой архитектурной связанности цифровой политики.

В условиях Казахстана особенно значимы три ограничителя. Первый — межотраслевая неоднородность цифровой зрелости компаний, особенно МСБ. Второй — кадровый дефицит и ограниченное предложение специалистов, способных управлять не только внедрением цифровых инструментов, но и трансформацией бизнес-процессов на основе данных. Третий — высокая зависимость от зарубежных технологических решений, что усиливает риски с точки зрения стоимости, совместимости, устойчивости поставок и цифрового суверенитета.

С точки зрения экономической политики это означает, что в Казахстане должна быть усилена не только supply-side логика цифровизации, ориентированная на предложение инфраструктуры и сервисов, но и demand-side логика, стимулирующая спрос бизнеса на цифровую трансформацию.

Выводы и рекомендации

Результаты исследования подтверждают, что государственная политика является центральным фактором цифровой трансформации бизнеса во всех передовых странах, включая Казахстан, поскольку именно она формирует институциональную среду, в которой цифровые решения становятся либо массово воспроизводимыми, либо остаются локальными инициативами отдельных компаний. Казахстан уже достиг значимого прогресса в построении цифрового государства и входит в число стран с высокой GovTech-зрелостью, однако дальнейшее продвижение требует смещения акцента с административной цифровизации на экономический эффект цифровой трансформации бизнеса.

Автоматизированный и слаженный обмен информацией между разными компаниями позволяет им более динамично сотрудничать друг с другом и обеспечивает большую прозрачность в отношении рынка, однако все еще актуальны проблемы безопасного обмена информации, передачи и работы с персональными данными, неготовностью субъектов предпринимательства обмену информацией. Информирование также помогает устранить некоторые барьеры на пути к большей гибкости, такие как совершаемые вручную процессы создания заявок, формирования заказов и их обработки. Также может быть расширен операционный контроль, включающий сведения о производственном статусе поставщика и показателях качества с использованием современных технологий Интернета вещей. В результате становится возможным более эффективный обмен информацией, товарами и услугами [31]

Вместе с тем результаты анализа показывают, что положительная динамика в сфере цифрового государства не во всех случаях сопровождается равномерным ростом цифровой зрелости предпринимательского сектора. На практике сохраняется дифференциация между отраслями, крупным и малым бизнесом, а также между компаниями, обладающими различным уровнем технологических, кадровых и финансовых ресурсов. Это позволяет утверждать, что на современном этапе ключевая задача государственной политики заключается не только в развитии GovTech-инфраструктуры, но и в создании условий для более широкого и прикладного использования ее возможностей субъектами бизнеса.

Сравнение с международными моделями цифрового развития показывает, что наибольшая результативность достигается в тех странах, где цифровая трансформация строится на сочетании долгосрочной стратегии, межведомственной координации, цифровой инфраструктуры общего пользования, политики развития человеческого капитала и инструментов стимулирования спроса бизнеса на инновации. Именно комплексность и институциональная согласованность, а не отдельные цифровые инициативы, выступают основой устойчивого эффекта для частного сектора. В этом отношении Казахстан уже располагает значимой базой для дальнейшего продвижения, однако нуждается в более тесной увязке государственных цифровых решений с отраслевыми потребностями бизнеса и региональными особенностями экономического развития.

С учетом изложенного, предлагается:

- переход к архитектурно интегрированной модели digital government, где цифровые сервисы, идентификация, данные и платформы проектируются как единая среда для государства и бизнеса;

- обеспечить открытый доступ бизнеса к данным, от государства в том числе, представляющим интерес для предпринимательского сектора. На данный момент, чтобы найти искомую информацию для представителей МСБ необходимо переходить на различные источники, более того, значительное количество информации презентуется по его завершению, что вызывает сложности;

- развитие системы показателей, оценивающих не только количество цифровых услуг, но и их влияние на производительность предприятий, инвестиционную активность, умения работников использовать их;

- формирование адресных механизмов цифровой поддержки МСБ, включая отраслевые решения, ускоренные программы внедрения и консалтинговое сопровождение трансформации, обучения представителей МСБ новым навыкам;

- опережающее развитие человеческого капитала через корпоративно-университетские программы, прикладные цифровые компетенции и подготовку менеджеров цифровой трансформации;

- снижение технологической зависимости посредством локализации критически значимых цифровых решений. Необходимо придерживаться методологического подхода, имеющего, в первую очередь, практическую значимость, которая может быть сформирована путем обучающих семинаров для бизнес-сектора и тематическими исследованиями. Здесь речь идет не только о встречах, участие которых требует значительных вкладов со стороны бизнес-сообщества и его участников, это должно носить системный характер, и стать естественным для участников.

Таким образом, в долгосрочной перспективе конкурентоспособность Казахстана будет определяться не только степенью цифровизации государственного управления, но и способностью государства конвертировать цифровую зрелость публичного сектора в устойчивый рост цифровой зрелости бизнеса.

Список литературы

1. Шу Г., Андерл Р., Гауземайер Ю., тен Хомпель М., Вальстер В. и др. Индекс зрелости Индустрии 4.0 – Управление цифровым преобразованием компаний. – Munich: Herbert Utz Verlag, 2017. – 80 с. – книга

2. OECD Public Governance Scan of Kazakhstan. – 2025. – Режим доступа: Электрон. ресурс. – URL: https://www.oecd.org/content/dam/oecd/en/publications/reports/2025/05/oecd-public-governance-scan-of-kazakhstan_9fe50ba2/f8298798-en.pdf (дата обращения: 14.06.2026). – интернет‑источник

3. Digital Government Index: 2019 results. – Paris: OECD, 2020. – 120 p. – Режим доступа: Электрон. ресурс. – URL: https://www.oecd.org/content/dam/oecd/en/publications/reports/2020/10/digital-government-index_cec25265/4de9f5bb-en.pdf (дата обращения: 14.06.2026). – интернет‑источник

4. Government at a Glance 2025: Digital Government Index. – Paris: OECD, 2025. – Режим доступа: Электрон. ресурс. – URL: https://www.oecd.org/en/publications/government-at-a-glance-2025_0efd0bcd-en/full-report/digital-government-index_1edec44e.html (дата обращения: 14.06.2026). – интернет‑источник

5. World Bank. GovTech Maturity Index (GTMI). – Режим доступа: Электрон. ресурс. – URL: https://www.worldbank.org/en/programs/govtech/gtmi (дата обращения: 14.06.2026). – интернет‑источник

6. GovTech Maturity Index: The State of Public Sector Digital Transformation. – Washington, DC: World Bank, 2020. – Режим доступа: Электрон. ресурс. – URL: https://documents1.worldbank.org/curated/en/298661631773566870/pdf/GovTech-Maturity-Index-The-State-of-Public-Sector-Digital-Transformation.pdf (дата обращения: 14.06.2026). – интернет‑источник

7. GovTech Dataset. – Режим доступа: Электрон. ресурс. – URL: https://datacatalog.worldbank.org/search/dataset/0037889/govtech-dataset (дата обращения: 14.06.2026). – интернет‑источник

8. Digital Qazaqstan Strategy for Large-Scale Digitalization: Model Approved by the Digital Headquarters. – Режим доступа: Электрон. ресурс. – URL: https://primeminister.kz/en/news/digital_office/implementation-of-presidential-instructions-the-digital-headquarters-approved-the-model-of-the-digital-qazaqstan-strategy-for-large-scale-digitalization-30764 (дата обращения: 14.06.2026). – интернет‑источник

9. Kazakhstan to Establish Ministry of Artificial Intelligence and Digital Development. – The Astana Times. – 2025. – Режим доступа: Электрон. ресурс. – URL: https://astanatimes.com/2025/09/kazakhstan-to-establish-ministry-of-artificial-intelligence-and-digital-development/ (дата обращения: 14.06.2026). – интернет‑источник

10. From Smart Cities to AI Education: Kazakhstan’s 2026 Digitalization Projects. – The Astana Times. – 2026. – Режим доступа: Электрон. ресурс. – URL: https://astanatimes.com/2026/02/from-smart-cities-to-ai-education-kazakhstans-2026-digitalization-projects/ (дата обращения: 14.06.2026). – интернет‑источник

11. AI-First: Kazakhstan Greenlights 20 Digital Transformation Roadmaps. – Qazinform. – 2026. – Режим доступа: Электрон. ресурс. – URL: https://qazinform.com/news/ai-first-kazakhstan-greenlights-20-digital-transformation-roadmaps-a8cfad (дата обращения: 14.06.2026). – интернет‑источник

12. World Bank Updates its GovTech Maturity Index. – Kursiv Media. – 2022. – Режим доступа: Электрон. ресурс. – URL: https://kz.kursiv.media/en/2022-11-18/world-bank-updates-its-govtech-maturity-index/?utm_campaign=endless_feed (дата обращения: 14.06.2026). – интернет‑источник

13. Информация Министерства искусственного интеллекта и цифрового развития Республики Казахстан о стратегии «Digital Qazaqstan». – Режим доступа: Электрон. ресурс. – URL: https://www.gov.kz/memleket/entities/maidd/press/news/details/1238140?lang=ru (дата обращения: 14.06.2026). – интернет‑источник

14. Business Development Bank of Canada. Canada Digital Adoption Program. – Режим доступа: Электрон. ресурс. – URL: https://www.bdc.ca/en/canada-digital-adoption-program (дата обращения: 14.06.2026). – интернет‑источник

15. Business Development Bank of Canada. LIFT — Lead with Innovation and Focus on Technology. – Режим доступа: Электрон. ресурс. – URL: https://www.bdc.ca/en/solutions/lift (дата обращения: 14.06.2026). – интернет‑источник

16. BDC’s $500M LIFT Program: How Canadian SMEs Can Access Funding and Advisory Support to Adopt AI. – Bronson AI. – 2026. – Режим доступа: Электрон. ресурс. – URL: https://bronson.ai/resources/bdcs-500m-lift-program-how-canadian-smes-can-access-funding-and-advisory-support-to-adopt-ai/ (дата обращения: 14.06.2026). – интернет‑источник

17. SMEs Go Digital Programme. – IMDA / Grants.sg. – Режим доступа: Электрон. ресурс. – URL: https://grants.sg/grants/smes-go-digital/ (дата обращения: 14.06.2026). – интернет‑источник

18. Singapore’s SMEs Go Digital Transformation Programme. – 3E Accounting Pte Ltd. – 2024. – Режим доступа: Электрон. ресурс. – URL: https://www.3ecpa.com.sg/resources/guide-to-setup-singapore-business/singapores-smes-go-digital/ (дата обращения: 14.06.2026). – интернет‑источник

19. S. Korea’s Digital New Deal: A Great Transformation to Create a World-Class Country. – Invest Korea / KOTRA Express. – 2020. – Режим доступа: Электрон. ресурс. – URL: https://www.investkorea.org/upload/kotraexpress/2020/12/images/SPECIAL_CONTRIBUTION.pdf (дата обращения: 14.06.2026). – интернет‑источник

20. Korea’s Digital New Deal 2.0 Action Plan 2022. – Ministry of Science and ICT, Republic of Korea. – Режим доступа: Электрон. ресурс. – URL: https://www.msit.go.kr/eng/bbs/view.do?bbsSeqNo=42&mId=4&mPid=2&nttSeqNo=626 (дата обращения: 14.06.2026). – интернет‑источник

21. Digital New Deal Harness the Winds of Change, Bringing Innovation! – Government of the Republic of Korea. – Режим доступа: Электрон. ресурс. – URL: https://www.korea.net/Government/Briefing-Room/Press-Releases/view?articleId=5912&type=O (дата обращения: 14.06.2026). – интернет‑источник

22. The 17th ICT Strategy Committee Meeting Held. – Government of the Republic of Korea. – 2024. – Режим доступа: Электрон. ресурс. – URL: https://www.korea.net/Government/Briefing-Room/Press-Releases/view?articleId=7645&type=O&insttCode= (дата обращения: 14.06.2026). – интернет‑источник

23. Press Release: Digital Policy and ICT Strategy (31 December 2025). – Ministry of Science and ICT, Republic of Korea. – Режим доступа: Электрон. ресурс. – URL: https://www.msit.go.kr/eng/bbs/view.do?sCode=eng&mId=4&mPid=2&pageIndex=1&bbsSeqNo=42&nttSeqNo=1087&searchOpt=ALL&searchTxt= (дата обращения: 14.06.2026). – интернет‑источник

24. Каримов А.Р. Общество 5.0 в технологическом, социальном и гуманитарном измерениях // Вестник Экономики, Права и Социологии. – 2019. – № 3. – С. 31–40. – статья из журнала

25. Общество 5.0 — новая модель социально-экономического развития // РИA Стандарты и качество. – 2020. – Режим доступа: Электрон. ресурс. – URL: https://ria-stk.ru/stq/adetail.php?ID=195296 (дата обращения: 14.06.2026). – интернет‑источник

26. Trends in Digital Transformation and Business Strategy // Ningen Kagaku (Human Science). – 2022. – Vol. 59, No. 4. – Режим доступа: Электрон. ресурс. – URL: https://www.jstage.jst.go.jp/article/nig/59/4/59_166/_article/-char/en (дата обращения: 14.06.2026). – статья из журнала

Дутбаев Н.С.¹

¹ Л.Н. Гумилев атындағы Еуразия ұлттық университеті, Астана, Қазақстан

(E-mail: dutbayevnurlan@gmail.com)

Қазақстан бизнесін цифрлық трансформациялау үдерісіндегі мемлекеттік саясаттың рөлі: халықаралық модельдер мен институционалдық даму басымдықтарының салыстырмалы талдауы

Аннотация. Мақалада Қазақстанда цифрлық және проактивті мемлекет қалыптастыру контексінде мемлекеттік саясаттың бизнес субъектілерін цифрландыру және оларды цифрлық трансформациялау үдерісіне ықпалы қарастырылады, сондай-ақ цифрлық даму саласында көшбасшы елдердің тәжірибелерімен салыстырмалы талдау жүргізіледі. Зерттеу Қазақстанның ұлттық цифрлық күн тәртібінің эволюциясына сүйенеді: электрондық үкіметті енгізуден бастап «Digital Qazaqstan» бағдарламасын іске асыруға, цифрландырудың салалық жол карталары мен заманауи GovTech-бастамаларға дейінгі кезеңдерді қамтиды. Елде цифрлық мемлекеттік қызметтерді дамыту, платформалық шешімдерді қалыптастыру және АКТ секторын қолдау арқылы базалық институционалдық және инфрақұрылымдық алғышарттар жасалғаны көрсетіледі. Сонымен қатар компаниялардың цифрлық жетілу деңгейінің әркелкілігі, білікті кадрлардың тапшылығы, шетелдік технологиялық шешімдерге тәуелділік және цифрлық мемлекеттің әлеуетін бизнес-ортаға жеткізу тереңдігінің жеткіліксіздігі сияқты құрылымдық шектеулер сақталатыны анықталады.

OECD Digital Government Index және World Bank GovTech Maturity Index индекстеріне сүйене отырып, Қазақстан цифрлық мемлекет дамуының жоғары деңгейі бар елдер тобына жататыны, алайда цифрлық саясаттың архитектуралық келісімділігі мен бизнестің цифрлық экожүйелерге тартылу деңгейі бойынша алдыңғы қатарлы юрисдикциялардан әлі де қалып қоятыны негізделеді. Оңтүстік Корея, Жапония, Сингапур, АҚШ және Канада тәжірибелерін салыстырмалы талдау тиімді модельдердің негізгі сипаттамаларын айқындауға мүмкіндік береді: стратегиялық сабақтастық, «government as a platform» қағидатына негізделген платформалық тәсіл, ашық деректердің дамыған жүйесі, проактивті цифрлық сервистерді енгізу және адами капиталды кешенді дамыту саясаты.

Халықаралық тәжірибені қорыту негізінде компаниялардың цифрлану деңгейін арттыруға ықпал ететін және Қазақстан жағдайында бейімдеуге болатын практикалар анықталады. Мемлекет пен бизнес арасындағы өзара іс-қимыл мәселелеріне, сондай-ақ кәсіпкерлік секторды институционалдық және технологиялық қолдау құралдарына ерекше назар аударылады. Бизнес-орта үшін цифрлық трансформация механизмдерінің тиімділігін арттыруға және олардың қолданбалы нәтижелілігін күшейтуге бағытталған ұсыныстар тұжырымдалады.

Түйін сөздер: мемлекеттік цифрлық саясат, бизнесті цифрлық трансформациялау, цифрлық мемлекет, институционалдық орта, Қазақстанның цифрлық экономикасы, электрондық үкімет, платформалық мемлекеттік сервистер.

N.S. Dutbayev¹

¹ L.N. Gumilyov Eurasian National University, Astana, Kazakhstan

(E-mail: dutbayevnurlan@gmail.com)

The role of public policy in the digital transformation of business in Kazakhstan: a comparative analysis of international models and institutional development priorities

Abstract. This article examines the impact of public policy on the digital transformation of business in Kazakhstan in the context of the formation of a digital and proactive state, and compares national practice with that of leading countries in the field of digital development. The analysis is based on the evolution of the national digital agenda, tracing the path from the introduction of electronic government to the implementation of the «Digital Qazaqstan» programme, sectoral digitalization roadmaps and contemporary GovTech initiatives. It is shown that the country has established basic institutional and infrastructural conditions, including the development of digital public services, platform-based solutions and support for the ICT sector. At the same time, a number of structural constraints persist, such as the uneven level of digital maturity among companies, shortages of skilled personnel, dependence on foreign technological solutions and insufficient integration of the digital state’s potential into the business environment.

Drawing on the OECD Digital Government Index and the World Bank GovTech Maturity Index, the article substantiates that Kazakhstan belongs to the group of countries with a high level of digital government development, while still lagging behind leading jurisdictions in terms of the architectural coherence of digital policy and the degree of business engagement in digital ecosystems. A comparative analysis of the experiences of South Korea, Japan, Singapore, the United States and Canada makes it possible to identify the key characteristics of effective models: strategic continuity, the implementation of the “government as a platform” approach, advanced open data mechanisms, the deployment of proactive digital services and a comprehensive policy for human capital development.

Based on a synthesis of international experience, the article identifies practices that contribute to raising the level of digitalization of companies and that can be adapted to the Kazakhstani context. Particular attention is paid to issues of interaction between the state and business, as well as to institutional and technological support instruments for the entrepreneurial sector. The article formulates proposals aimed at improving the mechanisms of digital transformation and enhancing their practical impact on the business environment.

Keywords: public digital policy, digital transformation of business, digital state, institutional environment, digital economy of Kazakhstan, electronic government, platform-based public services.

References

1. Shu G., Anderl R., Gausemeier J., ten Hompel M., Walster V. et al. Indeks zrelosti Industrii 4.0 – Upravlenie tsifrovym preobrazovaniem kompanii Industry 4.0 Maturity Index – Managing the digital transformation of companies (Herbert Utz Verlag, Munich, 2017, 80 p.) in Russian – the book

2. OECD Public Governance Scan of Kazakhstan (OECD, 2025). Available at: https://www.oecd.org/content/dam/oecd/en/publications/reports/2025/05/oecd-public-governance-scan-of-kazakhstan_9fe50ba2/f8298798-en.pdf (accessed 14.06.2026). – Internet resource

3. Digital Government Index: 2019 results (OECD, Paris, 2020, 120 p.). Available at: https://www.oecd.org/content/dam/oecd/en/publications/reports/2020/10/digital-government-index_cec25265/4de9f5bb-en.pdf (accessed 14.06.2026). – Internet resource

4. Government at a Glance 2025: Digital Government Index (OECD, Paris, 2025). Available at: https://www.oecd.org/en/publications/government-at-a-glance-2025_0efd0bcd-en/full-report/digital-government-index_1edec44e.html (accessed 14.06.2026). – Internet resource

5. World Bank. GovTech Maturity Index (GTMI). Available at: https://www.worldbank.org/en/programs/govtech/gtmi (accessed 14.06.2026). – Internet resource

6. GovTech Maturity Index: The State of Public Sector Digital Transformation (World Bank, Washington, DC, 2020). Available at: https://documents1.worldbank.org/curated/en/298661631773566870/pdf/GovTech-Maturity-Index-The-State-of-Public-Sector-Digital-Transformation.pdf (accessed 14.06.2026). – Internet resource

7. GovTech Dataset. Available at: https://datacatalog.worldbank.org/search/dataset/0037889/govtech-dataset (accessed 14.06.2026). – Internet resource

8. Digital Qazaqstan Strategy for Large-Scale Digitalization: Model Approved by the Digital Headquarters. Available at: https://primeminister.kz/en/news/digital_office/implementation-of-presidential-instructions-the-digital-headquarters-approved-the-model-of-the-digital-qazaqstan-strategy-for-large-scale-digitalization-30764 (accessed 14.06.2026). – Internet resource

9. Kazakhstan to Establish Ministry of Artificial Intelligence and Digital Development, The Astana Times, 2025. Available at: https://astanatimes.com/2025/09/kazakhstan-to-establish-ministry-of-artificial-intelligence-and-digital-development/ (accessed 14.06.2026). – Internet resource

10. From Smart Cities to AI Education: Kazakhstan’s 2026 Digitalization Projects, The Astana Times, 2026. Available at: https://astanatimes.com/2026/02/from-smart-cities-to-ai-education-kazakhstans-2026-digitalization-projects/ (accessed 14.06.2026). – Internet resource

11. AI‑First: Kazakhstan Greenlights 20 Digital Transformation Roadmaps, Qazinform, 2026. Available at: https://qazinform.com/news/ai-first-kazakhstan-greenlights-20-digital-transformation-roadmaps-a8cfad (accessed 14.06.2026). – Internet resource

12. World Bank Updates its GovTech Maturity Index, Kursiv Media, 2022. Available at: https://kz.kursiv.media/en/2022-11-18/world-bank-updates-its-govtech-maturity-index/?utm_campaign=endless_feed (accessed 14.06.2026). – Internet resource

13. Informatsiya Ministerstva iskusstvennogo intellekta i tsifrovogo razvitiya Respubliki Kazakhstan o strategii “Digital Qazaqstan” Information of the Ministry of Artificial Intelligence and Digital Development of the Republic of Kazakhstan on the Digital Qazaqstan strategy. Available at: https://www.gov.kz/memleket/entities/maidd/press/news/details/1238140?lang=ru (accessed 14.06.2026). in Russian – Internet resource

14. Business Development Bank of Canada. Canada Digital Adoption Program. Available at: https://www.bdc.ca/en/canada-digital-adoption-program (accessed 14.06.2026). – Internet resource

15. Business Development Bank of Canada. LIFT — Lead with Innovation and Focus on Technology. Available at: https://www.bdc.ca/en/solutions/lift (accessed 14.06.2026). – Internet resource

16. BDC’s $500M LIFT Program: How Canadian SMEs Can Access Funding and Advisory Support to Adopt AI, Bronson AI, 2026. Available at: https://bronson.ai/resources/bdcs-500m-lift-program-how-canadian-smes-can-access-funding-and-advisory-support-to-adopt-ai/ (accessed 14.06.2026). – Internet resource

17. SMEs Go Digital Programme, IMDA / Grants.sg. Available at: https://grants.sg/grants/smes-go-digital/ (accessed 14.06.2026). – Internet resource

18. Singapore’s SMEs Go Digital Transformation Programme, 3E Accounting Pte Ltd, 2024. Available at: https://www.3ecpa.com.sg/resources/guide-to-setup-singapore-business/singapores-smes-go-digital/ (accessed 14.06.2026). – Internet resource

19. S. Korea’s Digital New Deal: A Great Transformation to Create a World‑Class Country, Invest Korea / KOTRA Express, 2020. Available at: https://www.investkorea.org/upload/kotraexpress/2020/12/images/SPECIAL_CONTRIBUTION.pdf (accessed 14.06.2026). – Internet resource

20. Korea’s Digital New Deal 2.0 Action Plan 2022, Ministry of Science and ICT, Republic of Korea. Available at: https://www.msit.go.kr/eng/bbs/view.do?bbsSeqNo=42&mId=4&mPid=2&nttSeqNo=626 (accessed 14.06.2026). – Internet resource

21. Digital New Deal Harness the Winds of Change, Bringing Innovation!, Government of the Republic of Korea. Available at: https://www.korea.net/Government/Briefing-Room/Press-Releases/view?articleId=5912&type=O (accessed 14.06.2026). – Internet resource

22. The 17th ICT Strategy Committee Meeting Held, Government of the Republic of Korea, 2024. Available at: https://www.korea.net/Government/Briefing-Room/Press-Releases/view?articleId=7645&type=O&insttCode= (accessed 14.06.2026). – Internet resource

23. Press Release: Digital Policy and ICT Strategy (31 December 2025), Ministry of Science and ICT, Republic of Korea. Available at: https://www.msit.go.kr/eng/bbs/view.do?sCode=eng&mId=4&mPid=2&pageIndex=1&bbsSeqNo=42&nttSeqNo=1087&searchOpt=ALL&searchTxt= (accessed 14.06.2026). – Internet resource

24. Karimov A.R. Obshchestvo 5.0 v tekhnologicheskom, sotsial’nom i gumanitarnom izmereniyakh Society 5.0 in technological, social and humanitarian dimensions, Vestnik Ekonomiki, Prava i Sotsiologii, 2019, No. 3, pp. 31–40. in Russian – Journal article

25. Obshchestvo 5.0 — novaya model’ sotsial’no‑ekonomicheskogo razvitiya Society 5.0 – a new model of socio‑economic development, RIA Standarty i kachestvo, 2020. Available at: https://ria-stk.ru/stq/adetail.php?ID=195296 (accessed 14.06.2026). in Russian – Internet resource

26. Trends in Digital Transformation and Business Strategy, Ningen Kagaku (Human Science), 2022, Vol. 59, No. 4. Available at: https://www.jstage.jst.go.jp/article/nig/59/4/59_166/_article/-char/en (accessed 14.06.2026). – Journal article

Сведения об авторах :

Дутбаев Нурлан Сүйімбайұлы – «Экономика және басқару» кафедрасының докторанты, Л.Н. Гумилев атындағы Еуразия ұлттық университеті, Астана, Қазақстан.

Рус.:

Дутбаев Нурлан Суюмбаевич – докторант кафедры «Экономика и управление», Евразийский национальный университет имени Л.Н. Гумилева, Астана, Казахстан.

Анг.:

Nurlan Suyumbayevich Dutbayev is a doctoral student of the Economics and Management Department at L.N. Gumilyov Eurasian National University, Astana, Kazakhstan.

Результаты

Сравнительный бенчмаркинг финтех-экосистем стран Центральной Азии

Эмпирический анализ ключевых параметров развития финансовых технологий и венчурной индустрии в странах Центральной Азии фиксирует высокую степень пространственной и институциональной поляризации. Казахстан выступает единственным государством макрорегиона, достигшим качественного уровня категории «Evolving», тогда как экосистемы Узбекистана, Кыргызстана и Таджикистана, несмотря на заметную дифференциацию темпов рыночной трансформации, устойчиво локализуются в пределах начальной категории зрелости «Basic» [2].

Для проведения комплексной сопоставительной оценки в таблице 1 систематизированы макроэкономические, регуляторные, инфраструктурные и инвестиционные характеристики анализируемых четырех государств региона.

Таблица 1. Сравнительный бенчмаркинг условий развития финтех- и венчурных экосистем в странах Центральной Азии

Институциональный инструментарий МФЦА как наднациональной венчурной платформы

Автономный правовой режим МФЦА на основе принципов общего права

Ключевым системным преимуществом МФЦА выступает формирование обособленного юрисдикционного пространства, правовой статус которого закреплен в пункте 1 статьи 3-1 Конституции Республики Казахстан и развит в Конституционном законе Республики Казахстан «О Международном финансовом центре «Астана» от 7 декабря 2015 года [6]. Введение режимов общего права в развивающихся экономиках, как показано в исследовании Всемирного банка (Didier et al., 2022), прямо коррелирует с уровнем институционального доверия и объемом раннего инвестирования [3].

В академическом и практическом контексте принципиально подчеркнуть, что правовой режим МФЦА не является слепым копированием или буквальной экстраполяцией статутного законодательства Соединенного Королевства [6]. МФЦА представляет собой самостоятельную нормативно-правовую юрисдикцию, иерархия действующего права которой строго определена статьей 4 Конституционного закона и включает [6]:

1. Сам Конституционный закон о МФЦА [6];

2. Акты органов Центра (AIFC Acts), обладающие статусом нормативных актов, принимаемых Советом по управлению МФЦА и Комитетом AFSA в сферах регулирования финансовых услуг, корпоративных отношений, контрактного, трудового и деликтного права [6];

3. Действующее право Республики Казахстан, применяемое субсидиарно исключительно в части, прямо не урегулированной Актами МФЦА и Конституционным законом [6];

4. Принципы, нормы и судебные прецеденты общего права Англии и Уэльса, а также стандарты ведущих мировых финансовых центров, официально применяемые органами правосудия Центра для восполнения пробелов и толкования регуляторных положений [6].

Институциональный контур МФЦА дополнен автономной системой разрешения коммерческих споров, состоящей из Суда МФЦА (AIFC Court) и Международного арбитражного центра (International Arbitration Centre, IAC) [6]. Суд МФЦА функционирует независимо от судебной системы Республики Казахстан, состоит из авторитетных судей — выходцев из юрисдикций общего права (бывших судей высших судов Англии и Уэльса) и рассматривает споры в соответствии с процессуальными нормами Common Law [6]. Юрисдикция Суда распространяется как на участников Центра, так и на любых внешних контрагентов, заключивших письменное соглашение о передаче спора в Суд МФЦА (институт opt-in jurisdiction) [6].

Решения Суда МФЦА подлежат прямому и безусловному исполнению на территории Республики Казахстан через общий процессуальный институт исполнительного производства без проверки решения по существу, а акты Международного арбитражного центра обладают статусом арбитражных решений, исполняемых в международном масштабе на основе Нью-Йоркской конвенции 1958 года [6]. Данная правовая архитектура минимизирует риски суверенного давления и делает контракты предсказуемыми для международных венчурных фондов [6].

Контрактный инструментарий венчурных сделок ранних стадий

Одной из центральных проблем венчурного инвестирования на ранних этапах развития стартапов является высокая стоимость оценки бизнеса (valuation) при отсутствии исторической финансовой отчетности [10]. Национальное корпоративное законодательство государств региона, базирующееся на форме товарищества с ограниченной ответственностью (ТОО/ООО), требует немедленной оценки компании, созыва общего собрания участников, перераспределения долей и нотариального удостоверения изменений в учредительных документах [6].

Кроме того, статья 282 Гражданского кодекса РК и жесткие правила формирования уставного капитала создавали непреодолимые риски при конвертации долговых требований в доли участия [6]. В противоположность этой громоздкой процедуре, в праве МФЦА и нормативной базе акселерационных программ были легализованы стандартизированные венчурные контракты, широко применяемые в Кремниевой долине [6, 10, 12]:

SAFE (Simple Agreement for Future Equity). Созданный акселератором Y Combinator инструмент не формирует долгового обязательства, не предусматривает начисления процентной ставки и не обязывает основателей возвращать сумму инвестиций в случае закрытия проекта [10]. SAFE предоставляет инвестору безусловное контрактное право на получение акций при наступлении триггерного события — раунда квалифицированного финансирования институциональным инвестором (Next Equity Financing), поглощения компании или ее выхода на биржу [6].

В сделках фиксируются предельная оценка компании для расчета цены конвертации (Valuation Cap) и размер предоставляемого инвестору дисконта (Discount) [10]. Согласно эмпирическим данным RISE Research, в 2024 году на долю инструментов SAFE пришлось 63% всех заключенных венчурных сделок в Казахстане, что подтверждает превращение инструмента в доминирующий региональный контрактный стандарт [1]. Применение SAFE сокращает период структурирования сделки с 2–4 месяцев до 4–6 недель [6].

KISS (Keep It Simple Security). Разработанный институтом 500 Startups инструмент сочетает гибкость отложенной оценки с дополнительными правовыми гарантиями для инвесторов [10]. В МФЦА получили развитие как долговая модификация KISS (включающая процентную ставку порядка 4–8% и срок погашения Maturity Date), так и долевая версия [10]. Наличие срока погашения позволяет инвестору потребовать возврата средств либо осуществить принудительную конвертацию капитала, если стартап не смог закрыть следующий раунд финансирования в установленный период [10].

Convertible Promissory Note (Договор конвертируемого займа). Классический долговой инструмент, дающий право трансформации требований по займу в привилегированные или обыкновенные акции компании [10]. В рамках правового поля МФЦА исключены риски признания соглашения о конвертации долга недействительным, что исторически сдерживало применение конвертируемых займов в рамках общего гражданского законодательства Казахстана [6].

Всего в рамках профильного направления акселерации и структурирования сделок Tech Hub МФЦА было поддержано свыше 40 юридических лиц и структурированы инвестиционные трансакции совокупным объемом свыше $15 млн [12]. В структуре данных операций 24 сделки были оформлены на основе договоров конвертируемого займа, 12 сделок — через выпуск и продажу долей в рамках частных раундов (Priced Equity), и более 5 трансакций проведены с использованием инструментов SAFE и KISS [12].

Синдикация бизнес-ангелов через структуры Special Purpose Company (SPC)

Острым институциональным вызовом для растущих стартапов выступает размытие и чрезмерная фрагментация таблицы капитализации (cap table) [10]. Вхождение в стартап синдиката из 15–30 некрупных бизнес-ангелов с индивидуальными чеками по $10 000 – $25 000 в рамках национального законодательства приводит к тому, что каждый инвестор регистрируется прямым участником ТОО [6]. Вследствие этого любое существенное корпоративное действие требует сбора нотариальных согласий десятков лиц, создавая перманентный риск корпоративного шантажа («greenmail») и управленческого паралича («deadlock») [10]. Фонды стадий Series A и Series B категорически отказываются инвестировать в компании с непрозрачной структурой владения и десятками неквалифицированных физических лиц в составе прямых участников [10].

Для преодоления данной проблемы в МФЦА был внедрен механизм структурирования синдикатов через компании специального назначения — Special Purpose Company (SPC), регулируемые положениями AIFC Special Purpose Company Rules [10].

Организационная механика синдикации реализуется в несколько этапов:

1. Организационные механизмы синдикации реализуются под руководством лидеров синдиката (например, клуба UMAY Angels Club и фонда MOST Ventures) путем учреждения SPC под конкретную инвестиционную трансакцию в соответствии с руководствами по структурированию в МФЦА [6, 10].

2. Ангелы-участники приобретают акции данной SPC и подписывают детальное акционерное соглашение (Shareholders’ Agreement, SHA), которым делегируют все корпоративные права голоса и представительские полномочия лид-инвестору (Lead Investor) [10].

3. Лид-инвестор осуществляет мониторинг стартапа и получает инвестиционную премию за успех — carried interest (процент от итоговой инвестиционной прибыли синдиката при выходе) [10].

4. Непосредственно SPC заключает единый стандартизированный договор (например, SAFE) со стартапом и направляет совокупный транш инвестиций в проект [10].

В результате в таблице капитализации стартапа отображается лишь один институциональный инвестор — проектная компания (SPC), представляющая консолидированный пул ангелов с единым юридическим голосом, что полностью решает проблему фрагментации cap table [10].

Регламент AIFC SPC Rules предусматривает значительное снижение административных барьеров: для SPC отсутствует требование о минимальном размере капитала, отменена обязанность содержания физического офиса (используется зарегистрированный адрес аккредитованного провайдера корпоративных услуг), отсутствуют требования по обязательному аудиту отчетности и проведению ежегодных общих собраний акционеров [13].

Эффективность данной схемы была доказана на практике при синдикации сделки клуба UMAY и MOST Ventures по финансированию казахстанского логистического сервиса UvU, где инвестиции десятков ангелов были агрегированы в рамках одной компании в МФЦА и оформлены единым SAFE-соглашением [6].

Синтез институциональных режимов: двухуровневая модель и практика прямой регистрации («Single Legal Entity») в Astana Hub

В практике структурирования венчурных активов в Казахстане сформировались две дополняющие друг друга институциональные модели интеграции юрисдикции МФЦА и фискального пространства Международного технопарка IT-стартапов Astana Hub.

Классической и наиболее защищенной с точки зрения корпоративного структурирования масштабируемого бизнеса является двухуровневая архитектура с функциональным разделением владения активами и ведения операционной деятельности (таблица 2).

Таблица 2. Институциональное разделение функций в структуре «Холдинг МФЦА — Операционная компания Astana Hub»

Взаимодействие между уровнями структурируется через внутригрупповые соглашения: холдинговая компания в МФЦА владеет 100% долей в уставном капитале операционного ТОО, передавая ему лицензионные права на распространение и доработку программных продуктов. Подобная архитектура устраняет противоречие между стремлением инвесторов защитить капитал нормами английского права и потребностью стартапа в максимальном снижении налоговых издержек на операционном этапе разработки.

Вместе с тем в прикладной предпринимательской практике наряду с холдинговой схемой широкое признание получил формат прямой регистрации юридического лица МФЦА в качестве участника Astana Hub (модель «Single Legal Entity»). Для сотен технологических стартапов ранних стадий (Pre-seed и Seed), сфокусированных исключительно на создании монопродукта (чистые SaaS-модели, алгоритмы машинного обучения, EdTech-платформы) и не ведущих диверсифицированной деятельности, прямая регистрация компании МФЦА (AIFC Private Company) в технопарке является наиболее прагматичным и финансово оправданным решением.

Юридически статус участника Astana Hub в силу норм налогового законодательства РК (включая статьи 293 и 741 Налогового кодекса РК) привязан к специальному фискальному статусу и кодам деятельности заявителя, а не к традиционной форме национального права (ТОО). Поскольку компании МФЦА инкорпорируются на территории Республики Казахстан и наделяются национальным бизнес-идентификационным номером (БИН), они в полной мере соответствуют базовым квалификационным критериям технопарка при условии, что не менее 90–100% их дохода генерируется исключительно от профильных приоритетных видов деятельности в области ИКТ.

Экономическая целесообразность прямой модели на посевном этапе детерминирована логикой бережливого стартапа (lean approach). Содержание двухуровневой связки требует параллельного администрирования двух юридических лиц, сдачи двойного объема регуляторной и налоговой отчетности, подтверждения экономического сабстанса (substance), подготовки внутригрупповых лицензионных договоров передачи IP и расходов на корпоративных секретарей МФЦА, что генерирует дополнительные издержки в размере нескольких тысяч долларов ежегодно. На стадиях валидации гипотез подобные расходы для фаундеров нерациональны.

Прямая модель совмещения позволяет стартапу аккумулировать все преимущества институтов в рамках единого юридического лица: привлекать венчурные инвестиции по гибким инструментам SAFE/KISS, внедрять опционные пулы для разработчиков (ESOP) в английском праве под юрисдикцией Суда МФЦА и параллельно применять 0% по КПН, НДС и ИПН с зарплат штатных программистов на основании свидетельства Astana Hub.

Таким образом, выбор между моделями подчинен эволюционной зрелости проекта: сотни продуктовых микропредприятий успешно стартуют в формате «Single Legal Entity», а переход к двухуровневому холдинговому разделению становится востребованным лишь на раундах Series A/B при географической экспансии, учреждении зарубежных операционных подразделений и диверсификации структуры выручки.

Регуляторная архитектура FinTech Lab Комитета AFSA

С целью создания стимулирующей среды для внедрения финансовых технологий Комитет AFSA в январе 2018 года запустил первую в регионе регуляторную песочницу — FinTech Lab, функционирующую на основе акта AIFC Financial Technology Rules [9]. Нормативный дизайн песочницы ориентирован на преодоление традиционных регуляторных лагов и создание безопасного пространства для апробации инновационных финансовых моделей [9]. Совокупный международный опыт, обобщенный Всемирным банком (Didier et al., 2022) и МВФ (Sahay et al., 2020), свидетельствует, что наличие профильных режимов для e-KYC и цифровых платформ является определяющим условием успешной адаптации финтех-решений в развивающихся юрисдикциях [3, 4].

Архитектура авторизации в FinTech Lab структурирована по двум функциональным направлениям [9]:

Режим «Testing» (Тестирование). Направлен на действующие финансовые институты и зрелые технологические компании, внедряющие принципиально новые продукты, услуги или технологии [9]. Данный режим предоставляет возможность проверки жизнеспособности алгоритмов на реальных клиентах в условиях жестко контролируемых параметров безопасности [9]. Регулятор в индивидуальном порядке определяет лимиты по числу привлекаемых пользователей, предельные объемы совершаемых трансакций и размер страховых депозитов [9].

Режим «Developing» (Развитие). Ориентирован на две целевые группы: начинающие финтех-стартапы, не обладающие ресурсами для немедленного выполнения полного пакета пруденциальных нормативов, а также иностранные компании, уже лицензированные в признанных юрисдикциях, нацеленные на проведение первичного тестирования рынков Центральной Азии с минимальными операционными затратами [9]. Модель режима «Developing» построена на принципе прогрессивного комплаенса (gradual compliance): регуляторные требования ужесточаются адаптивно по мере расширения масштабов деятельности стартапа, подготавливая компанию к переходу на режим полноценной лицензии (Full Authorisation) [9].

Процедурные стандарты FinTech Lab включают ускоренный регламент авторизации (fast-track procedure занимает в среднем около 1 месяца), отсутствие лицензионных сборов и возможность оперативного согласования регуляторных изъятий (individual regulatory waivers) в отношении неадаптивных пруденциальных нормативов [9].

Песочница МФЦА стала первым полигоном в СНГ для системного регулирования цифровых активов: AFSA сформировала нормативные рамки для авторизации операторов торговых платформ цифровых активов (криптовалютных бирж) и кастодиальных сервисов [9].

В рамках совместного пилотного проекта регулятора, криптобирж МФЦА и казахстанских банков второго уровня были созданы прозрачные алгоритмы открытия фиатных банковских счетов для криптоиндустрии и обеспечен надежный мониторинг AML/CFT [9].

Кроме того, полноправное членство AFSA в координационной группе Глобальной сети финансовых инноваций (GFIN) позволяет участникам FinTech Lab принимать участие в трансграничных программах межюрисдикционного тестирования инноваций совместно с ведущими регуляторами Великобритании, Сингапура и Гонконга [9].

Обсуждение

Проблема дефицита институционального капитала стадий Series A/B и качество пайплайна

Эмпирический срез венчурной активности в Центральной Азии подтверждает наличие структурного феномена, известного в академической литературе как «долина смерти масштабирования» [1]. При устойчивом росте совокупного объема инвестиций ($95 млн в 2024 году) и заметном увеличении плотности посевного раунда, воронка институционального финансирования на этапах масштабирования выручки демонстрирует обвальное сжатие [1]. В Казахстане на сделки стадии Series A в 2024 году пришлось всего 1% от общего количества зарегистрированных инвестиций, тогда как в Узбекистане аналогичный показатель составил 24% исключительно за счет единичных трансакций (в частности, раунда маркетплейса ArzonApteka на $6.6 млн) [1].

Оценки ведущих участников рынка фиксируют расхождение мнений относительно первопричин данного институционального разрыва. Партнер британского фонда Sturgeon Capital Робин Батлер подчеркивает, что главным барьером выступает фундаментальная нехватка последующего финансирования (follow-on funding) и крайняя ограниченность ликвидности региональных инвесторов (limited LP liquidity) [1]. Большинство локальных венчурных фондов являются микрофондами с объемом капитала от $5 млн до $15 млн, что делает невозможным резервирование капитала для самостоятельного лидирования чеков в размере $2–5 млн на раундах Series A [1].

В то же время управляющий партнер White Hill Capital Мират Ахметсадыков, курирующий фонд ранних стадий Tumar Venture Fund (с целевым размером $50 млн, сформированным при участии Всемирного банка и частных инвесторов), и представители фонда Investbanq указывают на консерватизм местных институциональных игроков [1]. Пенсионные фонды, страховые организации и суверенные квазигосударственные институты региона де-факто устранены от инвестирования в венчурные активы вследствие жестких регуляторных ограничений и отсутствия стандартизированных инструментов оценки рисков [1].

По данным RISE Research, медианная оценка стартапов в Казахстане составляет $3 млн на стадии Pre-seed, $7 млн на стадии Seed и достигает $18 млн на стадии Series A, что обеспечивает существенный инвестиционный дисконт по отношению к мультипликаторам американского рынка (где медианы составляют соответственно $7 млн, $14 млн и значительно выше для Series A) [1]. Этот дисконт стимулирует интерес международных игроков (Quest Ventures, Sturgeon Capital, AltaIR Capital), однако их участие сдерживается нехваткой зрелых проектов, способных доказать свою глобальную конкурентоспособность [1].

Со стороны институтов государственного капитала формулируется встречный тезис: руководитель узбекского фонда фондов UzVC Махсуд Юсупов отмечает, что при готовности государства развернуть свыше $200 млн инвестиций в ближайшие годы ключевым ограничением выступает дефицит инвестиционно привлекательных технологических команд («pipeline deficit»), ориентированных на внешние рынки, а не на локальное импортозамещение [1].

Рыночные экстерналии платформенных банковских экосистем (Super-Apps) против инициатив Open Banking

Второй системной проблемой региональной экосистемы выступает олигополизация каналов взаимодействия с клиентами крупными коммерческими банками, трансформировавшимися в замкнутые финансово-потребительские платформы — супер-приложения (super-apps) [14]. В Казахстане подобные многофункциональные платформы выстроены Kaspi.kz, Halyk Bank и Freedom Holding Corp., объединившими платежные сервисы, потребительский факторинг, маркетплейсы электронной коммерции, брокерские платформы и государственные сервисы (GovTech) в единый бесшовный контур [2, 14].

Несмотря на колоссальный позитивный эффект для финансовой инклюзии и радикальное снижение объемов наличного оборота, данная платформенная концентрация генерирует значительные институциональные риски [2]:

Эффект платформенного огораживания («walled gardens»). Банковские супер-приложения контролируют потребительский доступ, формируя замкнутые проприетарные экосистемы [2]. Независимые финтех-стартапы сталкиваются с барьерами доступа к платежным шлюзам и базам клиентских счетов доминирующих игроков, что делает автономное масштабирование сервисов практически невозможным [2].

Монопольное ценообразование и трансакционная рента. Концентрация эквайринговой инфраструктуры и каналов платежей позволяет экосистемам устанавливать монопольные трансакционные комиссии для торговых предприятий, ограничивая конкуренцию со стороны независимых платежных провайдеров [2].

Хищническое копирование и асимметрия данных. Обладая абсолютной информацией о трансакциях пользователей, доминирующие экосистемы способны идентифицировать успешные нишевые финтех-решения и реализовывать стратегию превентивного копирования или недружественного поглощения стартапов на ранних фазах [2].

Единственным институциональным противовесом данной олигополии выступает императивное внедрение принципов Открытого банкинга (Open Banking) и открытых программных интерфейсов (Open API), реализуемое Национальным Банком Республики Казахстан совместно с АРРФР в рамках национальных программ цифровизации [2]. Введение стандартизированных открытых протоколов обмена банковской информацией и инициации платежей по образцу европейской директивы PSD2 призвано обеспечить равный доступ независимых финтех-разработчиков к инфраструктуре счетов и трансакций [2].

В этой институциональной конструкции МФЦА играет критическую роль нейтральной платформы, в рамках которой независимые финтех-разработчики могут отрабатывать сервисы на базе открытых API в песочнице FinTech Lab и защищать свои активы нормами английского корпоративного права от поглощения банковскими монополиями [6].

Институциональный инструментарий МФЦА как наднациональной венчурной платформы

Автономный правовой режим МФЦА на основе принципов общего права

Ключевым системным преимуществом МФЦА выступает формирование обособленного юрисдикционного пространства, правовой статус которого закреплен в пункте 1 статьи 3-1 Конституции Республики Казахстан и развит в Конституционном законе Республики Казахстан «О Международном финансовом центре «Астана» от 7 декабря 2015 года [6]. Введение режимов общего права в развивающихся экономиках, как показано в исследовании Всемирного банка (Didier et al., 2022), прямо коррелирует с уровнем институционального доверия и объемом раннего инвестирования [3].

В академическом и практическом контексте принципиально подчеркнуть, что правовой режим МФЦА не является слепым копированием или буквальной экстраполяцией статутного законодательства Соединенного Королевства [6]. МФЦА представляет собой самостоятельную нормативно-правовую юрисдикцию, иерархия действующего права которой строго определена статьей 4 Конституционного закона и включает [6]:

1. Сам Конституционный закон о МФЦА [6];

2. Акты органов Центра (AIFC Acts), обладающие статусом нормативных актов, принимаемых Советом по управлению МФЦА и Комитетом AFSA в сферах регулирования финансовых услуг, корпоративных отношений, контрактного, трудового и деликтного права [6];

3. Действующее право Республики Казахстан, применяемое субсидиарно исключительно в части, прямо не урегулированной Актами МФЦА и Конституционным законом [6];

4. Принципы, нормы и судебные прецеденты общего права Англии и Уэльса, а также стандарты ведущих мировых финансовых центров, официально применяемые органами правосудия Центра для восполнения пробелов и толкования регуляторных положений [6].

Институциональный контур МФЦА дополнен автономной системой разрешения коммерческих споров, состоящей из Суда МФЦА (AIFC Court) и Международного арбитражного центра (International Arbitration Centre, IAC) [6]. Суд МФЦА функционирует независимо от судебной системы Республики Казахстан, состоит из авторитетных судей — выходцев из юрисдикций общего права (бывших судей высших судов Англии и Уэльса) и рассматривает споры в соответствии с процессуальными нормами Common Law [6]. Юрисдикция Суда распространяется как на участников Центра, так и на любых внешних контрагентов, заключивших письменное соглашение о передаче спора в Суд МФЦА (институт opt-in jurisdiction) [6].

Решения Суда МФЦА подлежат прямому и безусловному исполнению на территории Республики Казахстан через общий процессуальный институт исполнительного производства без проверки решения по существу, а акты Международного арбитражного центра обладают статусом арбитражных решений, исполняемых в международном масштабе на основе Нью-Йоркской конвенции 1958 года [6]. Данная правовая архитектура минимизирует риски суверенного давления и делает контракты предсказуемыми для международных венчурных фондов [6].

Контрактный инструментарий венчурных сделок ранних стадий

Одной из центральных проблем венчурного инвестирования на ранних этапах развития стартапов является высокая стоимость оценки бизнеса (valuation) при отсутствии исторической финансовой отчетности [10]. Национальное корпоративное законодательство государств региона, базирующееся на форме товарищества с ограниченной ответственностью (ТОО/ООО), требует немедленной оценки компании, созыва общего собрания участников, перераспределения долей и нотариального удостоверения изменений в учредительных документах [6].

Кроме того, статья 282 Гражданского кодекса РК и жесткие правила формирования уставного капитала создавали непреодолимые риски при конвертации долговых требований в доли участия [6]. В противоположность этой громоздкой процедуре, в праве МФЦА и нормативной базе акселерационных программ были легализованы стандартизированные венчурные контракты, широко применяемые в Кремниевой долине [6, 10, 12]:

SAFE (Simple Agreement for Future Equity). Созданный акселератором Y Combinator инструмент не формирует долгового обязательства, не предусматривает начисления процентной ставки и не обязывает основателей возвращать сумму инвестиций в случае закрытия проекта [10]. SAFE предоставляет инвестору безусловное контрактное право на получение акций при наступлении триггерного события — раунда квалифицированного финансирования институциональным инвестором (Next Equity Financing), поглощения компании или ее выхода на биржу [6].

В сделках фиксируются предельная оценка компании для расчета цены конвертации (Valuation Cap) и размер предоставляемого инвестору дисконта (Discount) [10]. Согласно эмпирическим данным RISE Research, в 2024 году на долю инструментов SAFE пришлось 63% всех заключенных венчурных сделок в Казахстане, что подтверждает превращение инструмента в доминирующий региональный контрактный стандарт [1]. Применение SAFE сокращает период структурирования сделки с 2–4 месяцев до 4–6 недель [6].

KISS (Keep It Simple Security). Разработанный институтом 500 Startups инструмент сочетает гибкость отложенной оценки с дополнительными правовыми гарантиями для инвесторов [10]. В МФЦА получили развитие как долговая модификация KISS (включающая процентную ставку порядка 4–8% и срок погашения Maturity Date), так и долевая версия [10]. Наличие срока погашения позволяет инвестору потребовать возврата средств либо осуществить принудительную конвертацию капитала, если стартап не смог закрыть следующий раунд финансирования в установленный период [10].

Convertible Promissory Note (Договор конвертируемого займа). Классический долговой инструмент, дающий право трансформации требований по займу в привилегированные или обыкновенные акции компании [10]. В рамках правового поля МФЦА исключены риски признания соглашения о конвертации долга недействительным, что исторически сдерживало применение конвертируемых займов в рамках общего гражданского законодательства Казахстана [6].

Всего в рамках профильного направления акселерации и структурирования сделок Tech Hub МФЦА было поддержано свыше 40 юридических лиц и структурированы инвестиционные трансакции совокупным объемом свыше $15 млн [12]. В структуре данных операций 24 сделки были оформлены на основе договоров конвертируемого займа, 12 сделок — через выпуск и продажу долей в рамках частных раундов (Priced Equity), и более 5 трансакций проведены с использованием инструментов SAFE и KISS [12].

Синдикация бизнес-ангелов через структуры Special Purpose Company (SPC)

Острым институциональным вызовом для растущих стартапов выступает размытие и чрезмерная фрагментация таблицы капитализации (cap table) [10]. Вхождение в стартап синдиката из 15–30 некрупных бизнес-ангелов с индивидуальными чеками по $10 000 – $25 000 в рамках национального законодательства приводит к тому, что каждый инвестор регистрируется прямым участником ТОО [6]. Вследствие этого любое существенное корпоративное действие требует сбора нотариальных согласий десятков лиц, создавая перманентный риск корпоративного шантажа («greenmail») и управленческого паралича («deadlock») [10]. Фонды стадий Series A и Series B категорически отказываются инвестировать в компании с непрозрачной структурой владения и десятками неквалифицированных физических лиц в составе прямых участников [10].

Для преодоления данной проблемы в МФЦА был внедрен механизм структурирования синдикатов через компании специального назначения — Special Purpose Company (SPC), регулируемые положениями AIFC Special Purpose Company Rules [10].

Организационная механика синдикации реализуется в несколько этапов:

1. Организационные механизмы синдикации реализуются под руководством лидеров синдиката (например, клуба UMAY Angels Club и фонда MOST Ventures) путем учреждения SPC под конкретную инвестиционную трансакцию в соответствии с руководствами по структурированию в МФЦА [6, 10].

2. Ангелы-участники приобретают акции данной SPC и подписывают детальное акционерное соглашение (Shareholders’ Agreement, SHA), которым делегируют все корпоративные права голоса и представительские полномочия лид-инвестору (Lead Investor) [10].

3. Лид-инвестор осуществляет мониторинг стартапа и получает инвестиционную премию за успех — carried interest (процент от итоговой инвестиционной прибыли синдиката при выходе) [10].

4. Непосредственно SPC заключает единый стандартизированный договор (например, SAFE) со стартапом и направляет совокупный транш инвестиций в проект [10].

В результате в таблице капитализации стартапа отображается лишь один институциональный инвестор — проектная компания (SPC), представляющая консолидированный пул ангелов с единым юридическим голосом, что полностью решает проблему фрагментации cap table [10].

Регламент AIFC SPC Rules предусматривает значительное снижение административных барьеров: для SPC отсутствует требование о минимальном размере капитала, отменена обязанность содержания физического офиса (используется зарегистрированный адрес аккредитованного провайдера корпоративных услуг), отсутствуют требования по обязательному аудиту отчетности и проведению ежегодных общих собраний акционеров [13].

Эффективность данной схемы была доказана на практике при синдикации сделки клуба UMAY и MOST Ventures по финансированию казахстанского логистического сервиса UvU, где инвестиции десятков ангелов были агрегированы в рамках одной компании в МФЦА и оформлены единым SAFE-соглашением [6].

Синтез институциональных режимов: двухуровневая модель и практика прямой регистрации («Single Legal Entity») в Astana Hub

В практике структурирования венчурных активов в Казахстане сформировались две дополняющие друг друга институциональные модели интеграции юрисдикции МФЦА и фискального пространства Международного технопарка IT-стартапов Astana Hub.

Классической и наиболее защищенной с точки зрения корпоративного структурирования масштабируемого бизнеса является двухуровневая архитектура с функциональным разделением владения активами и ведения операционной деятельности (таблица 2).

Таблица 2. Институциональное разделение функций в структуре «Холдинг МФЦА — Операционная компания Astana Hub»

Взаимодействие между уровнями структурируется через внутригрупповые соглашения: холдинговая компания в МФЦА владеет 100% долей в уставном капитале операционного ТОО, передавая ему лицензионные права на распространение и доработку программных продуктов. Подобная архитектура устраняет противоречие между стремлением инвесторов защитить капитал нормами английского права и потребностью стартапа в максимальном снижении налоговых издержек на операционном этапе разработки.

Вместе с тем в прикладной предпринимательской практике наряду с холдинговой схемой широкое признание получил формат прямой регистрации юридического лица МФЦА в качестве участника Astana Hub (модель «Single Legal Entity»). Для сотен технологических стартапов ранних стадий (Pre-seed и Seed), сфокусированных исключительно на создании монопродукта (чистые SaaS-модели, алгоритмы машинного обучения, EdTech-платформы) и не ведущих диверсифицированной деятельности, прямая регистрация компании МФЦА (AIFC Private Company) в технопарке является наиболее прагматичным и финансово оправданным решением.

Юридически статус участника Astana Hub в силу норм налогового законодательства РК (включая статьи 293 и 741 Налогового кодекса РК) привязан к специальному фискальному статусу и кодам деятельности заявителя, а не к традиционной форме национального права (ТОО). Поскольку компании МФЦА инкорпорируются на территории Республики Казахстан и наделяются национальным бизнес-идентификационным номером (БИН), они в полной мере соответствуют базовым квалификационным критериям технопарка при условии, что не менее 90–100% их дохода генерируется исключительно от профильных приоритетных видов деятельности в области ИКТ.

Экономическая целесообразность прямой модели на посевном этапе детерминирована логикой бережливого стартапа (lean approach). Содержание двухуровневой связки требует параллельного администрирования двух юридических лиц, сдачи двойного объема регуляторной и налоговой отчетности, подтверждения экономического сабстанса (substance), подготовки внутригрупповых лицензионных договоров передачи IP и расходов на корпоративных секретарей МФЦА, что генерирует дополнительные издержки в размере нескольких тысяч долларов ежегодно. На стадиях валидации гипотез подобные расходы для фаундеров нерациональны.

Прямая модель совмещения позволяет стартапу аккумулировать все преимущества институтов в рамках единого юридического лица: привлекать венчурные инвестиции по гибким инструментам SAFE/KISS, внедрять опционные пулы для разработчиков (ESOP) в английском праве под юрисдикцией Суда МФЦА и параллельно применять 0% по КПН, НДС и ИПН с зарплат штатных программистов на основании свидетельства Astana Hub.

Таким образом, выбор между моделями подчинен эволюционной зрелости проекта: сотни продуктовых микропредприятий успешно стартуют в формате «Single Legal Entity», а переход к двухуровневому холдинговому разделению становится востребованным лишь на раундах Series A/B при географической экспансии, учреждении зарубежных операционных подразделений и диверсификации структуры выручки.

Регуляторная архитектура FinTech Lab Комитета AFSA

С целью создания стимулирующей среды для внедрения финансовых технологий Комитет AFSA в январе 2018 года запустил первую в регионе регуляторную песочницу — FinTech Lab, функционирующую на основе акта AIFC Financial Technology Rules [9]. Нормативный дизайн песочницы ориентирован на преодоление традиционных регуляторных лагов и создание безопасного пространства для апробации инновационных финансовых моделей [9]. Совокупный международный опыт, обобщенный Всемирным банком (Didier et al., 2022) и МВФ (Sahay et al., 2020), свидетельствует, что наличие профильных режимов для e-KYC и цифровых платформ является определяющим условием успешной адаптации финтех-решений в развивающихся юрисдикциях [3, 4].

Архитектура авторизации в FinTech Lab структурирована по двум функциональным направлениям [9]:

Режим «Testing» (Тестирование). Направлен на действующие финансовые институты и зрелые технологические компании, внедряющие принципиально новые продукты, услуги или технологии [9]. Данный режим предоставляет возможность проверки жизнеспособности алгоритмов на реальных клиентах в условиях жестко контролируемых параметров безопасности [9]. Регулятор в индивидуальном порядке определяет лимиты по числу привлекаемых пользователей, предельные объемы совершаемых трансакций и размер страховых депозитов [9].

Режим «Developing» (Развитие). Ориентирован на две целевые группы: начинающие финтех-стартапы, не обладающие ресурсами для немедленного выполнения полного пакета пруденциальных нормативов, а также иностранные компании, уже лицензированные в признанных юрисдикциях, нацеленные на проведение первичного тестирования рынков Центральной Азии с минимальными операционными затратами [9]. Модель режима «Developing» построена на принципе прогрессивного комплаенса (gradual compliance): регуляторные требования ужесточаются адаптивно по мере расширения масштабов деятельности стартапа, подготавливая компанию к переходу на режим полноценной лицензии (Full Authorisation) [9].

Процедурные стандарты FinTech Lab включают ускоренный регламент авторизации (fast-track procedure занимает в среднем около 1 месяца), отсутствие лицензионных сборов и возможность оперативного согласования регуляторных изъятий (individual regulatory waivers) в отношении неадаптивных пруденциальных нормативов [9].

Песочница МФЦА стала первым полигоном в СНГ для системного регулирования цифровых активов: AFSA сформировала нормативные рамки для авторизации операторов торговых платформ цифровых активов (криптовалютных бирж) и кастодиальных сервисов [9].

В рамках совместного пилотного проекта регулятора, криптобирж МФЦА и казахстанских банков второго уровня были созданы прозрачные алгоритмы открытия фиатных банковских счетов для криптоиндустрии и обеспечен надежный мониторинг AML/CFT [9].

Кроме того, полноправное членство AFSA в координационной группе Глобальной сети финансовых инноваций (GFIN) позволяет участникам FinTech Lab принимать участие в трансграничных программах межюрисдикционного тестирования инноваций совместно с ведущими регуляторами Великобритании, Сингапура и Гонконга [9].

Обсуждение

Проблема дефицита институционального капитала стадий Series A/B и качество пайплайна

Эмпирический срез венчурной активности в Центральной Азии подтверждает наличие структурного феномена, известного в академической литературе как «долина смерти масштабирования» [1]. При устойчивом росте совокупного объема инвестиций ($95 млн в 2024 году) и заметном увеличении плотности посевного раунда, воронка институционального финансирования на этапах масштабирования выручки демонстрирует обвальное сжатие [1]. В Казахстане на сделки стадии Series A в 2024 году пришлось всего 1% от общего количества зарегистрированных инвестиций, тогда как в Узбекистане аналогичный показатель составил 24% исключительно за счет единичных трансакций (в частности, раунда маркетплейса ArzonApteka на $6.6 млн) [1].

Оценки ведущих участников рынка фиксируют расхождение мнений относительно первопричин данного институционального разрыва. Партнер британского фонда Sturgeon Capital Робин Батлер подчеркивает, что главным барьером выступает фундаментальная нехватка последующего финансирования (follow-on funding) и крайняя ограниченность ликвидности региональных инвесторов (limited LP liquidity) [1]. Большинство локальных венчурных фондов являются микрофондами с объемом капитала от $5 млн до $15 млн, что делает невозможным резервирование капитала для самостоятельного лидирования чеков в размере $2–5 млн на раундах Series A [1].

В то же время управляющий партнер White Hill Capital Мират Ахметсадыков, курирующий фонд ранних стадий Tumar Venture Fund (с целевым размером $50 млн, сформированным при участии Всемирного банка и частных инвесторов), и представители фонда Investbanq указывают на консерватизм местных институциональных игроков [1]. Пенсионные фонды, страховые организации и суверенные квазигосударственные институты региона де-факто устранены от инвестирования в венчурные активы вследствие жестких регуляторных ограничений и отсутствия стандартизированных инструментов оценки рисков [1].

По данным RISE Research, медианная оценка стартапов в Казахстане составляет $3 млн на стадии Pre-seed, $7 млн на стадии Seed и достигает $18 млн на стадии Series A, что обеспечивает существенный инвестиционный дисконт по отношению к мультипликаторам американского рынка (где медианы составляют соответственно $7 млн, $14 млн и значительно выше для Series A) [1]. Этот дисконт стимулирует интерес международных игроков (Quest Ventures, Sturgeon Capital, AltaIR Capital), однако их участие сдерживается нехваткой зрелых проектов, способных доказать свою глобальную конкурентоспособность [1].

Со стороны институтов государственного капитала формулируется встречный тезис: руководитель узбекского фонда фондов UzVC Махсуд Юсупов отмечает, что при готовности государства развернуть свыше $200 млн инвестиций в ближайшие годы ключевым ограничением выступает дефицит инвестиционно привлекательных технологических команд («pipeline deficit»), ориентированных на внешние рынки, а не на локальное импортозамещение [1].

Рыночные экстерналии платформенных банковских экосистем (Super-Apps) против инициатив Open Banking

Второй системной проблемой региональной экосистемы выступает олигополизация каналов взаимодействия с клиентами крупными коммерческими банками, трансформировавшимися в замкнутые финансово-потребительские платформы — супер-приложения (super-apps) [14]. В Казахстане подобные многофункциональные платформы выстроены Kaspi.kz, Halyk Bank и Freedom Holding Corp., объединившими платежные сервисы, потребительский факторинг, маркетплейсы электронной коммерции, брокерские платформы и государственные сервисы (GovTech) в единый бесшовный контур [2, 14].

Несмотря на колоссальный позитивный эффект для финансовой инклюзии и радикальное снижение объемов наличного оборота, данная платформенная концентрация генерирует значительные институциональные риски [2]:

Эффект платформенного огораживания («walled gardens»). Банковские супер-приложения контролируют потребительский доступ, формируя замкнутые проприетарные экосистемы [2]. Независимые финтех-стартапы сталкиваются с барьерами доступа к платежным шлюзам и базам клиентских счетов доминирующих игроков, что делает автономное масштабирование сервисов практически невозможным [2].

Монопольное ценообразование и трансакционная рента. Концентрация эквайринговой инфраструктуры и каналов платежей позволяет экосистемам устанавливать монопольные трансакционные комиссии для торговых предприятий, ограничивая конкуренцию со стороны независимых платежных провайдеров [2].

Хищническое копирование и асимметрия данных. Обладая абсолютной информацией о трансакциях пользователей, доминирующие экосистемы способны идентифицировать успешные нишевые финтех-решения и реализовывать стратегию превентивного копирования или недружественного поглощения стартапов на ранних фазах [2].

Единственным институциональным противовесом данной олигополии выступает императивное внедрение принципов Открытого банкинга (Open Banking) и открытых программных интерфейсов (Open API), реализуемое Национальным Банком Республики Казахстан совместно с АРРФР в рамках национальных программ цифровизации [2]. Введение стандартизированных открытых протоколов обмена банковской информацией и инициации платежей по образцу европейской директивы PSD2 призвано обеспечить равный доступ независимых финтех-разработчиков к инфраструктуре счетов и трансакций [2].

В этой институциональной конструкции МФЦА играет критическую роль нейтральной платформы, в рамках которой независимые финтех-разработчики могут отрабатывать сервисы на базе открытых API в песочнице FinTech Lab и защищать свои активы нормами английского корпоративного права от поглощения банковскими монополиями [6].

Заключение

Проведенное институциональное исследование позволяет сделать вывод о том, что Международный финансовый центр «Астана» состоялся как системообразующий институт преодоления региональной фрагментации рынков капитала и катализатор венчурной интеграции в Центральной Азии [9].

Результаты сравнительного бенчмаркинга доказали, что в то время как экосистемы Узбекистана, Кыргызстана и Таджикистана сдерживаются институциональными барьерами континентального права, валютными ограничениями и инфраструктурным разрывом, Казахстан на базе синергии высокого уровня цифровой готовности (DRI 17.00) и автономного правопорядка МФЦА сформировал условия развивающегося венчурного рынка («Evolving») [2].

Институциональный инструментарий МФЦА доказал свою состоятельность: внедрение контрактных стандартов SAFE, KISS и конвертируемых займов сняло проблему неопределенности оценки бизнеса на посевных стадиях, структуры SPC обеспечили синдикацию бизнес-ангелов без разрушения таблиц капитализации, а функциональная связка «холдинг МФЦА — резидент Astana Hub» обеспечила надежную защиту собственности в рамках английского права при одновременном использовании максимальных налоговых стимулов [6]. Наряду с этим регуляторная песочница FinTech Lab Комитета AFSA сформировала гибкие режимы «Testing» и «Developing», ставшие базой для стандартизации рынков цифровых активов и трансграничных финтех-сервисов [9].

Реализация разработанных в исследовании управленческих рекомендаций — создание механизма трансграничного «паспортинга» песочниц стран региона, учреждение Регионального фонда фондов под эгидой МФЦА для преодоления дефицита раундов Series A/B и развитие инструментов вторичной ликвидности на бирже AIX — создаст институциональную основу для трансформации Центральной Азии из совокупности обособленных национальных рынков в целостный технологический и венчурный макрорегион, интегрированный в глобальные финансовые потоки [2].

Управленческие рекомендации

Обобщение теоретических положений, сравнительного бенчмаркинга и эмпирической практики позволяет сформировать прикладную стратегическую программу институциональной модернизации уровня Doctor of Business Administration (DBA). Программа адресуется регуляторам стран Центральной Азии (AFSA, Национальному Банку РК, Центральному банку Республики Узбекистан, Национальному банку Кыргызской Республики) и профильным институтам регионального развития.

1. Механизм наднационального регуляторного «паспортинга» песочниц (Cross-Border Sandbox Passporting)

Изолированность национальных режимов апробации инноваций создает высокие трансакционные издержки масштабирования: финтех-стартап, прошедший апробацию в Казахстане, вынужден заново инициировать административные процедуры в Узбекистане или Кыргызстане [2].

Предлагается разработать и ратифицировать многостороннее соглашение между AFSA (МФЦА), IT Park Tashkent (при согласовании с ЦБ Узбекистана) и Парком высоких технологий Кыргызской Республики о взаимном признании результатов тестирования инновационных решений (Cross-Border Regulatory Passporting) [2]. В рамках соглашения проект, успешно прошедший тестирование в режиме «Testing» FinTech Lab МФЦА и верифицировавший соответствие базовым протоколам кибербезопасности и стандартам AML/CFT, получает статус авторизованного провайдера на рынках стран-участниц по упрощенной уведомительной процедуре [2].

Для реализации механизма рекомендуется сформировать Объединенный комитет по финансовым инновациям Центральной Азии, координирующий параметры трансграничных экспериментов и гармонизацию требований к идентификации клиентов (взаимное признание протоколов e-KYC) [2]. Данный шаг сформирует интегрированный региональный рынок цифровых финансовых сервисов совокупной емкостью свыше 80 млн потребителей [2].

2. Структурирование Регионального фонда фондов (Regional Fund of Funds) на платформе МФЦА

Для системной ликвидации провала рынка на раундах Series A/B необходимо отойти от практики прямого государственного субсидирования стартапов в пользу институциональной модели государственно-частного инвестирования [6]. Предлагается учредить на площадке МФЦА региональный Центрально-Азиатский фонд фондов (Central Asian Regional Fund of Funds) [6].

Институциональный дизайн структуры должен основываться на следующих параметрах:

Организационно-правовая форма: Инвестиционное ограниченное партнерство (Investment Limited Partnership) в соответствии с правилами AIFC Collective Investment Scheme (CIS) Rules в редакции от 1 января 2025 года [6]. Режим Exempt Fund закрытого типа с лимитом подписок до $100 млн и минимальным чеком первоначальной подписки в $50 000 обеспечивает необходимую регуляторную гибкость для профессиональных участников [6].

Структура капитала (Limited Partners, LPs): Консолидация средств квазигосударственных институтов развития Казахстана (Qazaqstan Investment Corporation / BGlobal Ventures) и Узбекистана (UzVC), суверенных фондов благосостояния и якорного капитала международных финансовых институтов (Всемирный банк, IFC, ЕБРР, Азиатский банк развития) [1].

Инвестиционный мандат и распределение ролей: Фонд фондов полностью исключает прямое финансирование технологических компаний, предотвращая рыночные перекосы [6]. Средства распределяются исключительно среди независимых профессиональных венчурных управляющих компаний (General Partners, GPs), отбираемых на конкурентной основе [6].

Критерии фондирования GPs: Частные фонды обязаны привлекать не менее 50% объема фонда от независимых частных инвесторов, регистрировать инвестиционные структуры в юрисдикции МФЦА и направлять не менее 70% аккумулированного капитала в технологические проекты, ведущие операционную деятельность в государствах Центральной Азии [6]. Это позволит мобилизовать международный частный венчурный капитал под эгидой институциональных гарантий МФЦА [6].

3. Формирование вторичного рынка венчурной ликвидности и платформ выхода (AIX Pre-IPO & Exempt Offers)

Отсутствие ликвидных механизмов выхода (exits) для ранних инвесторов блокирует рециклинг капитала: венчурный инвестор не может реинвестировать зафиксированную прибыль в новые когорты стартапов [1].Для решения данной проблемы фондовой бирже Astana International Exchange (AIX) совместно с AFSA рекомендуется запустить специализированную внебиржевую технологическую площадку — AIX Venture & Growth Board [6]:

Применение механизма Exempt Offers (Освобожденные предложения): В соответствии с актами AIFC Market Rules и правилами частных размещений, компаниям сегмента масштабирования (Scale-up) предоставляется право привлечения акционерного капитала среди институциональных и аккредитованных частных инвесторов без подготовки дорогостоящего публичного проспекта эмиссии [6].

Вторичные торги пакетами акций (Secondary Directs): Запуск централизованного пула ликвидности для перепродажи долей в SPC и опционов ранних бизнес-ангелов и сотрудников (ESOP-ликвидность) институциональным фондам поздних стадий [6]. Данный механизм создает рыночную ликвидность до наступления формального стратегического поглощения (M&A) или первичного публичного размещения (IPO) [1].

Pre-IPO инфраструктура: Создание регламентов листинга целевых проектных компаний (Special Purpose Acquisition Companies, SPAC) и механизмов дуального листинга акций технологических компаний с международными торговыми площадками (Nasdaq, LSE), что институционально закрепит за AIX функцию регионального трамплина для глобальной экспансии центральноазиатского бизнеса [6].

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. RISE Research, KPMG, EA Group, BGlobal Ventures. Venture Capital in Central Asia and Caucasus 2024 / Аналитический отчет по рынку венчурного капитала. — Алматы: RISE Research, 2024. — 56 с.

2. World Bank. Fintech in Europe and Central Asia: Maximizing Benefits and Managing Risks / Europe and Central Asia Studies. — Washington, DC: World Bank Group, 2020. — 112 p.

3. Didier T., Feyen E., Llovet Montanes R., Ardic O. Global Patterns of Fintech Activity and Enabling Factors / Fintech and the Future of Finance Flagship Technical Note. — Washington, DC: World Bank Group, 2022. — 109 p.

4. Sahay R., von Allmen U. E., Lahreche A., Khera P., Ogawa S., Bazarbash M., Beaton K. The Promise of Fintech: Financial Inclusion in the Post-COVID-19 Era / IMF Departmental Paper No. 20/09. — Washington, DC: International Monetary Fund, 2020. — 64 p.

5. Buckley R. P., Arner D. W., Veidt R., Zetzsche D. A. Building FinTech Ecosystems: Regulatory Sandboxes, Innovation Hubs and Beyond // Washington University Journal of Law & Policy. — 2020. — Vol. 61. — P. 55–98.

6. О Международном финансовом центре «Астана»: Конституционный закон Республики Казахстан от 7 декабря 2015 года № 414-V ЗРК (с изменениями и дополнениями).

7. Cumming D. J., Schwienbacher A. Fintech venture capital // Corporate Governance: An International Review. — 2018. — Vol. 26, No. 5. — P. 374–389.

8. Cornelli G., Frost J., Gambacorta L., Rau R., Wardrop R., Ziegler T. Fintech and big tech credit: a new database // BIS Working Papers No. 887. — Basel: Bank for International Settlements, 2020. — 38 p.

9. AIFC Financial Technology Rules (FIN): Act of the Astana Financial Services Authority (AFSA) dated 21 January 2018 (AIFC Act No. FR0001 of 2018). — Astana: AFSA, 2018.

10. MOST Ventures, White Hill Capital, Tech Hub AIFC. Venture Capital Market Overview in Kazakhstan 2023. — Almaty: MOST Holding, 2023. — 45 p.

11. О некоторых вопросах создания Международного технопарка IT-стартапов «Astana Hub»: Постановление Правительства Республики Казахстан от 18 октября 2018 года № 650.

12. AIFC Tech Hub. Venture Capital Guide for Founders: Руководство по фандрайзингу и структурированию инвестиционных сделок в МФЦА. — Астана: Tech Hub МФЦА, 2023. — 42 с.

13. AIFC Special Purpose Company Rules (SPC Rules): Act of the Astana International Financial Centre dated 8 December 2017 (AIFC Rules No. GR0001 of 2017). — Astana: AIFC, 2017.

14. Kaspi.kz, Halyk Bank, Freedom Holding Corp. Аналитический обзор банковских и потребительских цифровых экосистем в Казахстане. — Алматы, 2024. — 38 с.

15. Stam E., Spigel B. Entrepreneurial Ecosystems // Discussion Paper Series 16-13, Utrecht University School of Economics. — 2016. — 21 p.

REFERENCES

1. RISE Research, KPMG, EA Group, BGlobal Ventures (2024). Venture Capital in Central Asia and Caucasus 2024. Analytical Report on the Venture Capital Market. Almaty: RISE Research, 56 p. (In Russ.).

2. World Bank (2020). Fintech in Europe and Central Asia: Maximizing Benefits and Managing Risks. Europe and Central Asia Studies. Washington, DC: World Bank Group, 112 p.

3. Didier, T., Feyen, E., Llovet Montanes, R., Ardic, O. (2022). Global Patterns of Fintech Activity and Enabling Factors. Fintech and the Future of Finance Flagship Technical Note. Washington, DC: World Bank Group, 109 p.

4. Sahay, R., von Allmen, U. E., Lahreche, A., Khera, P., Ogawa, S., Bazarbash, M., Beaton, K. (2020). The Promise of Fintech: Financial Inclusion in the Post-COVID-19 Era. IMF Departmental Paper No. 20/09. Washington, DC: International Monetary Fund, 64 p.

5. Buckley, R. P., Arner, D. W., Veidt, R., Zetzsche, D. A. (2020). Building FinTech Ecosystems: Regulatory Sandboxes, Innovation Hubs and Beyond. Washington University Journal of Law & Policy, 61, 55–98.

6. On the Astana International Financial Centre: Constitutional Law of the Republic of Kazakhstan dated December 7, 2015 No. 414-V ZRK (with amendments and additions). (In Russ.).

7. Cumming, D. J., Schwienbacher, A. (2018). Fintech venture capital. Corporate Governance: An International Review, 26(5), 374–389.

8. Cornelli, G., Frost, J., Gambacorta, L., Rau, R., Wardrop, R., Ziegler, T. (2020). Fintech and big tech credit: a new database. BIS Working Papers No. 887. Basel: Bank for International Settlements, 38 p.

9. AIFC Financial Technology Rules (FIN): Act of the Astana Financial Services Authority (AFSA) dated 21 January 2018 (AIFC Act No. FR0001 of 2018). Astana: AFSA, 2018.

10. MOST Ventures, White Hill Capital, Tech Hub AIFC (2023). Venture Capital Market Overview in Kazakhstan 2023. Almaty: MOST Holding, 45 p.

11. On certain issues of creating the International Technology Park of IT Startups "Astana Hub": Decree of the Government of the Republic of Kazakhstan dated October 18, 2018 No. 650. (In Russ.).

12. AIFC Tech Hub (2023). Venture Capital Guide for Founders: Guide to Fundraising and Structuring Investment Deals in the AIFC. Astana: Tech Hub AIFC, 42 p. (In Russ.).

13. AIFC Special Purpose Company Rules (SPC Rules): Act of the Astana International Financial Centre dated 8 December 2017 (AIFC Rules No. GR0001 of 2017). Astana: AIFC, 2017.

14. Kaspi.kz, Halyk Bank, Freedom Holding Corp. (2024). Analytical Overview of Banking and Consumer Digital Ecosystems in Kazakhstan. Almaty, 38 p. (In Russ.).

15. Stam, E., Spigel, B. (2016). Entrepreneurial Ecosystems. Discussion Paper Series 16-13, Utrecht University School of Economics, 21 p.

«Астана» халықаралық қаржы орталығы (АХҚО) өңірлік венчурлық хабтың катализаторы ретінде: Орталық Азиядағы финтех-экожүйелерді дамыту шарттарының бенчмаркингі

1Калиев Кайрат

Іскерлік әкімшілендіру докторы (DBA), «Астана» халықаралық қаржы орталығы, Астана, Қазақстан

Аннотация. Зерттеуде ұлттық капитал нарықтарының фрагментациясы жағдайында «Астана» халықаралық қаржы орталығының (АХҚО) Орталық Азияның жүйе құраушы венчурлық хабына эволюциясының институционалдық механизмдері тұжырымдалады. Дүниежүзілік банктің Цифрлық дайындық индексінің (Digital Readiness Index) параметрлерін, RISE Research талдау агенттігінің эмппирикалық деректер базасын және өңір юрисдикцияларының реттеуші параметрлерін біріктіретін көпөлшемді салыстырмалы бенчмаркинг әдістемесі негізінде Қазақстан, Өзбекстан, Қырғызстан және Тәжікстанның финтех-экожүйелерін дамыту шарттары сараланды. Инвестициялардың трансшекаралық айналымының негізгі макроинституционалдық кедергілері анықталды. Ағылшын құқығының (English Common Law) автономды юрисдикциясы ретінде АХҚО құқықтық құралдарына талдау жүргізілді. АХҚО хaбы мен Astana Hub резиденциясының модельдері, FinTech Lab AFSA реттеуші архитектурасы қаралды. Реттеуші песочницалардың «паспортингін» іске қосу, өңірлік Қорлар қорын құру және AIX биржасында екінші деңгейлі өтімділік институттарын құру бойынша жол картасы ұсынылды.

Түйін сөздер: финтех-экожүйе, венчурлық инфрақұрылым, АХҚО, Орталық Азия, бенчмаркинг, ағылшын құқығы, синдикация, SPC, SAFE, трансшекаралық реттеу.

Astana International Financial Centre (AIFC) as a Catalyst for a Regional Venture Hub: Benchmarking Fintech Ecosystem Development Conditions in Central Asia

1Kaliyev Kairat

Doctor of Business Administration (DBA), Astana International Financial Centre, Astana, Kazakhstan

Abstract. This study conceptualizes the institutional mechanisms of the Astana International Financial Centre's evolution into a regional venture capital hub in Central Asia amidst capital market fragmentation. Based on a multidimensional comparative benchmarking methodology integrating World Bank Digital Readiness Index data, RISE Research empirical metrics, and regional regulatory frameworks, the conditions for fintech ecosystem development in Kazakhstan, Uzbekistan, Kyrgyzstan, and Tajikistan are evaluated. Institutional barriers, Common Law advantages, SAFE/KISS contracting, SPC syndication, Astana Hub synergy, and AFSA FinTech Lab frameworks are analyzed. Recommendations include cross-border sandbox passporting, a regional Fund of Funds, and AIX secondary liquidity mechanisms.

Keywords: fintech ecosystem, venture infrastructure, AIFC, Central Asia, benchmarking, English common law, syndication, SPC, SAFE, cross-border regulation.

Цифровая трансформация внутреннего аудита энергоснабжающих компаний Казахстана: состояние, риски и направления развития

¹Байжанова Маншук Тимуровна

Докторант 3 курса ЕНУ имени Л.Н.Гумилева, Астана, Казахстан

Аннотация. Цифровая трансформация электроэнергетики изменяет не только технологические и управленческие процессы энергоснабжающих компаний, но и содержание внутреннего аудита. В условиях использования автоматизированных систем коммерческого учета электроэнергии, SCADA/EMS, WAMS/WACS, геоинформационных и биллинговых систем, электронного документооборота и аналитических платформ традиционный документарный аудит уже не обеспечивает достаточной глубины оценки рисков. Цель исследования состоит в выявлении ключевых направлений трансформации внутреннего аудита энергоснабжающих компаний Казахстана и систематизации рисков, возникающих при переходе к цифровой модели контроля. Методологическую основу составили системный, процессный, риск-ориентированный и информационно-аналитический подходы, а также анализ нормативных документов, отраслевых материалов и годовой отчетности энергетических компаний. Установлено, что в отрасли сформирована значительная цифровая инфраструктура, однако цифровизация бизнес-процессов опережает развитие аудиторских процедур. Основными проблемными зонами являются качество и фрагментированность данных, ограниченный доступ внутренних аудиторов к первичным цифровым доказательствам, недостаточная интеграция ИТ-аудита с операционным аудитом, дефицит цифровых компетенций, киберриски и отсутствие устойчивых процедур аудита алгоритмов. Научная новизна заключается в представлении цифровой зрелости внутреннего аудита как способности аудиторской функции независимо оценивать не только итоговые операции, но и цифровую среду их формирования: данные, ИТ-контроли, системные журналы, права доступа, алгоритмы и киберустойчивость. Практическая значимость связана с возможностью применения предложенных направлений при формировании риск-ориентированных планов внутреннего аудита энергоснабжающих компаний.

Ключевые слова: внутренний аудит, цифровизация, энергоснабжающая компания, цифровая зрелость, ИТ-аудит, данные, киберустойчивость, SCADA/EMS, биллинг, риск-ориентированный аудит, Казахстан.

Цифровизация энергетики становится одним из факторов, определяющих устойчивость и управляемость современной энергоснабжающей компании. Электрическая энергия производится, передается, распределяется, учитывается и реализуется в среде, где все большая часть операций фиксируется автоматизированными системами. Для Казахстана данная тенденция имеет особое значение: по данным годового отчета KEGOC за 2024 год, производство электроэнергии составило 117 915,4 млн кВт·ч, а потребление — 119 995,5 млн кВт·ч, то есть потребление превысило производство примерно на 2 080,1 млн кВт·ч [1], [2]. Такая конфигурация усиливает требования к качеству прогнозирования, диспетчеризации, расчетов, учету потерь и достоверности данных, на основе которых принимаются управленческие решения.

Государственная политика также закрепляет переход отрасли к цифровой модели. В Концепции развития электроэнергетической отрасли Республики Казахстан на 2023–2029 годы отмечается использование отдельных элементов Smart Grid: автоматизированной системы коммерческого учета электроэнергии, SCADA/EMS, WAMS/WACS, автоматизированных систем управления технологическими процессами, геоинформационных и биллинговых систем, систем мониторинга оборудования, волоконно-оптических линий связи и интеллектуальных приборов учета [3]. Параллельно Концепция цифровой трансформации, развития отрасли информационно-коммуникационных технологий и кибербезопасности на 2023–2029 годы формирует институциональную основу для расширения цифрового управления и защиты информационной инфраструктуры [4].

В результате меняется объект внутреннего аудита. В традиционной модели аудитор концентрировался на документах, договорах, первичных учетных записях, финансовых операциях и соблюдении процедур. В цифровой среде значительная часть этих объектов возникает внутри информационных систем. Следовательно, проверка итогового документа без оценки источника данных, логики автоматизированной обработки и надежности ИТ-контролей становится недостаточной. Глобальные стандарты внутреннего аудита IIA, вступившие в силу в 2025 году, усиливают требования к профессиональному качеству и риск-ориентированности аудиторской функции [5], [6]. Для энергетики это означает необходимость включения в аудиторский периметр цифровых данных, системных логов, прав доступа, изменений конфигурации, автоматизированных расчетов и киберустойчивости.

Проблема исследования определяется несоответствием между темпами цифровизации энергоснабжающих компаний и темпами трансформации внутреннего аудита. Энергетические организации внедряют цифровые платформы для учета, биллинга, диспетчеризации, мониторинга оборудования, управления активами и взаимодействия с потребителями, однако аудиторская функция может продолжать использовать преимущественно документарные и выборочные процедуры. В этом случае возникает цифровой разрыв: бизнес-процесс уже существует в информационной системе, а аудит оценивает лишь его бумажное или отчетное отражение. Такой разрыв ограничивает способность внутреннего аудита своевременно выявлять системные ошибки и оценивать надежность автоматизированных решений.

Цель исследования — определить ключевые элементы цифровой трансформации внутреннего аудита энергоснабжающих компаний Казахстана, выявить основные цифровые риски и сформулировать направления развития аудиторской функции. Для достижения цели использованы системный, процессный, риск-ориентированный и информационно-аналитический подходы. Системный подход позволяет рассматривать внутренний аудит во взаимосвязи с корпоративным управлением, внутренним контролем, риск-менеджментом и цифровой трансформацией. Процессный подход ориентирует анализ на конкретные процессы энергоснабжающей компании: коммерческий учет, биллинг, закупки, ремонт, управление активами, обслуживание потребителей, ИТ и информационную безопасность. Риск-ориентированный подход используется для определения приоритетных объектов проверки, а информационно-аналитический — для оценки данных как самостоятельного вида аудиторского доказательства.

Методология исследования также включает анализ нормативных и стратегических документов Республики Казахстан, материалов профессиональных организаций, отраслевой статистики и годовой отчетности энергетических компаний. Важное значение имеет сопоставление цифровых решений с потенциальными аудиторскими процедурами. Такой подход позволяет перейти от общего описания цифровизации к вопросу о том, какие именно элементы цифровой инфраструктуры должны находиться в поле зрения внутреннего аудитора и какие доказательства подтверждают надежность соответствующих процессов.

Анализ показывает, что цифровизацию энергетики целесообразно рассматривать на трех взаимосвязанных уровнях. Первый уровень — технологическая цифровизация. Она выражается во внедрении SCADA, автоматизированного коммерческого учета, интеллектуальных счетчиков, геоинформационных систем, цифровых каналов связи и систем диагностики оборудования. На этом уровне цифровые технологии прежде всего автоматизируют сбор данных и выполнение отдельных производственных операций. Для внутреннего аудита ключевыми вопросами становятся корректность настроек, разграничение доступа, полнота регистрации событий и устойчивость технологической инфраструктуры.

Второй уровень — управленческая цифровизация. На данном уровне данные начинают использоваться не только для фиксации операций, но и для планирования, прогнозирования, анализа отклонений, управления активами, контроля потребления и оценки рисков. Цифровые панели, аналитические отчеты и автоматизированные расчеты становятся частью управленческого цикла. Это повышает скорость принятия решений, но одновременно увеличивает зависимость менеджмента от качества исходных данных и логики алгоритмов. Ошибка в справочнике, некорректный коэффициент, неполная интеграция систем или несвоевременное обновление данных способны масштабироваться и повлиять на значительный объем операций.

Третий уровень — аудиторско-контрольная цифровизация. Он формируется тогда, когда цифровые данные и следы используются непосредственно в системе внутреннего контроля и аудита: для автоматизированных тестов, постоянного мониторинга, оценки индикаторов риска, анализа исключений и контроля выполнения рекомендаций. Именно этот уровень определяет реальную цифровую зрелость внутреннего аудита. Наличие современных информационных систем в компании само по себе не означает, что аудиторская функция является цифровой. Для этого внутренний аудит должен иметь методологию, доступ, компетенции и инструменты, позволяющие независимо проверять цифровую среду.

В Казахстане указанные уровни развиваются неравномерно. Технологические решения внедряются быстрее, чем процедуры их независимой оценки. Это особенно заметно на примере систем коммерческого учета, биллинга, диспетчерского управления и управления активами. Автоматизированная система коммерческого учета электроэнергии обеспечивает массовый сбор показаний и повышает прозрачность расчетов, однако внутренний аудит должен проверять полноту данных, корректность корректировок, сопоставимость показаний и права доступа. Биллинговая система автоматизирует расчеты с потребителями, но требует проверки тарифных настроек, перерасчетов, изменений справочников и алгоритмов начисления.

SCADA/EMS и WAMS/WACS имеют еще более выраженную критичность, поскольку связаны с диспетчерским управлением и мониторингом режимов энергосистемы. Внутренний аудит в данном случае должен оценивать надежность системных данных, журналирование действий, управление изменениями, резервирование и процедуры реагирования на отклонения. В годовом отчете KEGOC за 2024 год отражены проекты модернизации SCADA/EMS, продолжение внедрения WAMS, исследования по системам накопления энергии и мероприятия по интеграции технологий искусственного интеллекта в SCADA [1]. Это показывает переход от базовой автоматизации к более сложной аналитической цифровизации и расширяет предмет внутреннего аудита.

Особое место занимает качество данных. Для энергоснабжающей компании данные являются не вспомогательным ресурсом, а основой коммерческого учета, расчетов, прогнозирования, технического обслуживания и регуляторной отчетности. Качество должно оцениваться как минимум по критериям полноты, точности, актуальности, сопоставимости, защищенности, прослеживаемости и пригодности для принятия решений. Если один из этих параметров нарушен, автоматизация способна не уменьшить, а увеличить риск, поскольку ошибка быстрее распространяется по взаимосвязанным системам.

Поэтому цифровой внутренний аудит должен охватывать жизненный цикл данных: возникновение, регистрацию, передачу, обработку, хранение, изменение, использование и архивирование. На этапе возникновения аудитор оценивает надежность источника и полноту регистрации; при передаче — защищенность каналов и отсутствие потерь; при обработке — корректность алгоритмов и бизнес-правил; при хранении — целостность, резервирование и разграничение доступа; при использовании — соответствие данных целям управленческого решения. Такой подход смещает аудит от проверки конечного результата к оценке механизма его формирования.

Второй крупный блок рисков связан с цифровыми доказательствами. Внутренний аудит сохраняет независимость только тогда, когда может получить первичные доказательства, а не исключительно отчеты, подготовленные проверяемым подразделением. В цифровой среде такими доказательствами являются выгрузки из баз данных, системные логи, временные метки, история изменений, матрицы ролей, маршруты согласования, журналы инцидентов и результаты автоматизированных тестов. Если доступ аудиторов ограничивается готовыми отчетами, возникает зависимость от интерпретации владельца процесса, а возможность самостоятельной проверки существенно снижается.

Третья проблемная зона — интеграция ИТ-аудита с операционным и финансовым аудитом. В энергоснабжающей компании цифровые риски редко существуют изолированно. Ошибка в коммерческом учете может одновременно повлиять на выручку, дебиторскую задолженность, отношения с потребителями и регуляторную отчетность. Некорректная настройка биллинга имеет финансовые и репутационные последствия, а сбой системы мониторинга оборудования способен трансформироваться в операционный риск. Поэтому ИТ-аудит не должен быть отдельной технической функцией, не связанной с аудитом бизнес-процессов. Цифровые контролы должны проверяться внутри каждого существенного процесса.

Четвертая группа рисков связана с киберустойчивостью. Для энергетики недостаточно оценить только наличие средств информационной безопасности. Вопрос состоит в том, способна ли компания продолжать критически важные операции при сбое или киберинциденте, своевременно обнаружить нарушение, перейти на резервные процедуры и восстановить систему. Энергоснабжающая компания представляет собой киберфизическую систему, поэтому последствия цифрового инцидента могут выходить за пределы корпоративной ИТ-среды. Внутренний аудит должен оценивать резервное копирование, планы восстановления, управление инцидентами, сегментацию доступа, критические зависимости и тестирование сценариев отказа.

Развитие искусственного интеллекта формирует дополнительный объект — аудит алгоритмов. Если прогнозирование нагрузки, диагностика оборудования, выявление аномального потребления или поддержка диспетчерских решений осуществляется с применением алгоритмических моделей, аудитор должен оценивать не только конечный результат. Значение имеют качество обучающих и входных данных, правила изменения модели, допустимые границы автоматизированного решения, наличие человеческого контроля и возможность объяснить полученный результат. Международные стандарты управления искусственным интеллектом и подходы к управлению рисками ИИ подтверждают необходимость формализованного контроля жизненного цикла алгоритмов [7], [8].

Еще одним ограничением является кадровая готовность внутреннего аудита. Для цифровой энергетической компании недостаточно компетенций в области финансового анализа и проверки документов. Аудитору необходимы знания ИТ-контролей, основ кибербезопасности, аналитики данных, управления доступом, цифровых следов и отраслевых технологических систем. При этом не каждая служба внутреннего аудита способна содержать полный набор узких специалистов. Поэтому перспективным является сочетание внутренней команды с ко-сорсингом для специализированных задач, прежде всего аудита кибербезопасности, алгоритмов и сложных технологических платформ.

Организационная зрелость внутреннего аудита также должна оцениваться шире, чем наличие положения о службе, годового плана и отчетности. Для цифровой компании существенны три измерения: организационное, ресурсное и цифровое. Организационное измерение отражает независимость службы и ее взаимодействие с советом директоров и комитетом по аудиту. Ресурсное характеризует численность, специализацию и возможность привлечения экспертов. Цифровое показывает, имеет ли служба доступ к системам и данным, использует ли аналитические инструменты, способна ли тестировать ИТ-контроли и оценивать киберриски.

Для оценки цифровой зрелости целесообразно использовать систему измеримых показателей. К ним могут относиться доля аудиторских заданий, в которых используются исходные цифровые данные; доля критических информационных систем, включенных в аудиторский периметр; доля автоматизированных аудиторских тестов; доля заданий, содержащих проверку ИТ-контролей; охват цифровых рисков годовым планом; уровень доступа к логам и историям изменений; доля рекомендаций, выполнение которых подтверждается цифровыми доказательствами. Преимущество такой системы состоит в переходе от декларации о цифровизации к наблюдаемым признакам зрелости.

Практическая трансформация внутреннего аудита должна начинаться с инвентаризации цифрового периметра компании. Необходимо определить критические системы, владельцев данных, основные интерфейсы между системами и ключевые цифровые риски. Следующим шагом становится включение этих рисков в риск-ориентированный план аудита. Приоритет должны получать процессы, где цифровой сбой способен вызвать значимые финансовые, операционные, регуляторные или социальные последствия. Для энергетики это коммерческий учет, биллинг, диспетчеризация, управление доступом, мониторинг активов, информационная безопасность и критические интеграции.

Второе направление — обеспечение независимого доступа службы внутреннего аудита к цифровым доказательствам. Доступ не должен означать возможность изменять данные; напротив, необходимы контролируемые права чтения, регламентированные выгрузки и сохранение доказательственной целостности. Третье направление — развитие аналитики. Даже простые автоматизированные тесты позволяют проверять всю совокупность операций, выявлять дубли, нетипичные изменения, несогласованные права доступа и отклонения от заданных правил. По мере зрелости компания может переходить к постоянному мониторингу отдельных индикаторов риска и элементам continuous auditing.

Четвертое направление — цифровизация контроля выполнения аудиторских рекомендаций. Традиционный follow-up, основанный на переписке и периодическом запросе подтверждающих документов, может быть заменен цифровым реестром, где фиксируются ответственные лица, сроки, статус, подтверждающие материалы и история изменений. Для энергетической компании это особенно важно, поскольку выполнение одной рекомендации часто требует совместных действий финансовой, технической, ИТ- и клиентской функций. Цифровой мониторинг делает ответственность и задержки прозрачными для руководства и комитета по аудиту.

Пятое направление — развитие компетенций и модели ресурсного обеспечения. Для крупных территориально распределенных энергоснабжающих организаций наиболее обоснованной представляется смешанная модель, при которой методология, планирование и контроль качества централизованы, а отдельные проверки выполняются с учетом региональной специфики. Для дефицитных компетенций может применяться ко-сорсинг. В более зрелых службах целесообразно формировать центр компетенций по аналитике данных и цифровому аудиту, который будет поддерживать все аудиторские задания, а не только специализированные ИТ-проверки.

Таким образом, цифровая трансформация внутреннего аудита не сводится к приобретению программного обеспечения или переводу рабочих документов в электронный формат. Ее содержание заключается в изменении логики аудиторской функции: от проверки документов — к проверке данных и процессов их формирования; от выборочных процедур — к аналитике больших массивов операций; от изолированного ИТ-аудита — к интеграции цифровых контролей во все существенные аудиторские задания; от реактивного выявления нарушений — к раннему обнаружению отклонений и постоянному мониторингу.

Отдельного внимания заслуживает переход от периодического аудита к элементам непрерывного аудита. В традиционной практике проверка проводится через определенные интервалы времени и фиксирует состояние процесса на момент аудиторского задания. В цифровой среде часть контрольных процедур может выполняться значительно чаще за счет автоматизированного анализа данных. Это не означает постоянного вмешательства аудитора в операционную деятельность. Речь идет о заранее определенных тестах и индикаторах, которые позволяют выявлять исключения: необычные корректировки показаний, повторные перерасчеты, несоответствие ролей пользователей их должностным функциям, отсутствие обязательных согласований, резкие изменения справочников или отклонения в сроках выполнения рекомендаций. Такой механизм усиливает превентивный потенциал внутреннего аудита.

При этом автоматизация аудита должна сопровождаться контролем качества самих аналитических процедур. Нельзя считать цифровой тест надежным только потому, что он выполняется автоматически. Для каждого теста должны быть определены источник данных, периодичность обновления, критерий исключения, допустимые пороги, ответственный за анализ результата и порядок документирования. В противном случае компания рискует заменить ручную формальность цифровой формальностью. Следовательно, зрелая модель внутреннего аудита предполагает двойную проверку: аудит использует цифровые инструменты для оценки процессов и одновременно контролирует надежность данных и правил, на которых основаны эти инструменты.

Существенным условием является взаимодействие внутреннего аудита с владельцами данных и ИТ-функцией при сохранении независимости. Аудитору необходимы технические пояснения, сведения об архитектуре систем и правилах интеграции, однако метод проверки и выводы не должны зависеть от проверяемого подразделения. Практически это требует формализованных протоколов предоставления данных, единого перечня обязательных цифровых доказательств и возможности воспроизводить ключевые расчеты. Для критических систем целесообразно заранее определить, какие журналы и выгрузки должны сохраняться в течение периода, достаточного для последующей проверки. Это снижает риск ситуации, когда необходимая информация утрачивается до начала аудиторского задания.

Цифровая зрелость также связана с качеством коммуникации результатов аудита. Комитет по аудиту и совет директоров должны получать не техническое перечисление ошибок информационных систем, а оценку их влияния на цели компании. Например, слабость управления доступом должна интерпретироваться через риск несанкционированного изменения коммерческих данных; отсутствие журналирования — через невозможность восстановить последовательность действий; несогласованность ЭКЕАЖ и биллинга — через риск ошибочных расчетов и претензий потребителей. Такая связь цифрового дефекта с бизнес-последствием повышает управленческую ценность внутреннего аудита и позволяет ранжировать рекомендации по существенности.

Важным принципом является пропорциональность. Не все цифровые системы требуют одинаковой глубины аудита. Приоритет должен определяться критичностью процесса, объемом операций, чувствительностью данных, степенью автоматизации, последствиями отказа и историей инцидентов. Поэтому цифровой аудиторский периметр следует формировать на основе карты рисков, а не только перечня установленного программного обеспечения. Такой подход особенно актуален для территориально распределенных энергоснабжающих компаний, где разные филиалы могут использовать неодинаковые версии систем, локальные интеграции и различающиеся практики управления доступом.

Наконец, развитие цифрового внутреннего аудита должно быть поэтапным. На начальном этапе достаточно обеспечить инвентаризацию систем, доступ к первичным данным и включение ИТ-контролей в ключевые аудиторские задания. На следующем этапе могут внедряться регулярные аналитические тесты, цифровой реестр рекомендаций и единые показатели зрелости. Более высокий уровень предполагает постоянный мониторинг отдельных рисков, развитую аналитику данных, аудит алгоритмов и интеграцию результатов с отчетностью комитета по аудиту. Поэтапность позволяет избежать ситуации, когда технологические инструменты приобретаются раньше, чем сформированы процессы, компетенции и ответственность за их использование.

Проведенный анализ позволяет сделать несколько выводов. Во-первых, энергетика Казахстана уже располагает существенной цифровой инфраструктурой, а дальнейшая модернизация SCADA/EMS, WAMS, интеллектуального учета и аналитических инструментов будет повышать зависимость компаний от качества данных и надежности информационных систем. Во-вторых, ключевой проблемой становится разрыв между цифровизацией бизнес-процессов и цифровой зрелостью внутреннего аудита. В-третьих, основными объектами цифрового внутреннего аудита должны выступать данные, ИТ-контроли, права доступа, системные логи, алгоритмы, киберустойчивость и цифровое подтверждение выполнения рекомендаций.

Научная новизна исследования состоит в обосновании цифровой зрелости внутреннего аудита энергоснабжающей компании как комплексной способности аудиторской функции независимо работать с цифровыми доказательствами и оценивать среду формирования управленческих и операционных результатов. Такой подход позволяет рассматривать цифровизацию внутреннего аудита не как вспомогательную автоматизацию, а как изменение предмета, доказательственной базы и методов аудиторской деятельности. Практическое применение предложенного подхода может повысить полноту охвата цифровых рисков, качество аудиторских доказательств, своевременность выявления отклонений и прозрачность контроля исполнения рекомендаций.

Для энергоснабжающих компаний Казахстана дальнейшее развитие внутреннего аудита должно быть синхронизировано с цифровой трансформацией отрасли. Чем выше зависимость коммерческого учета, диспетчеризации, расчетов и управления активами от цифровых систем, тем более технологически подготовленной должна становиться независимая функция контроля. В противном случае цифровизация будет повышать скорость и масштаб операций без сопоставимого усиления механизмов их независимой проверки. Поэтому цифровой внутренний аудит следует рассматривать как один из элементов надежности, прозрачности и устойчивости современной энергетической компании.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. KEGOC JSC. Annual Report 2024. — Astana, 2024.

2. KEGOC JSC. Electricity Balance // Annual Report 2024. — Astana, 2024.

3. Об утверждении Концепции развития электроэнергетической отрасли Республики Казахстан на 2023–2029 годы: постановление Правительства Республики Казахстан от 28 марта 2023 года № 263.

4. Об утверждении Концепции цифровой трансформации, развития отрасли информационно-коммуникационных технологий и кибербезопасности на 2023–2029 годы: постановление Правительства Республики Казахстан от 28 марта 2023 года № 269.

5. The Institute of Internal Auditors. Global Internal Audit Standards. — 2024.

6. The Institute of Internal Auditors. The IIA Celebrates the Effective Date of the Global Internal Audit Standards. — 2025.

7. International Organization for Standardization. ISO/IEC 42001:2023 Information technology — Artificial intelligence — Management system. — Geneva: ISO, 2023.

8. National Institute of Standards and Technology. AI Risk Management Framework. — Gaithersburg: NIST, 2022.

9. ISACA. COBIT 2019 Framework: Governance and Management Objectives. — ISACA, 2019.

10. International Energy Agency. Digitalisation and Energy. — Paris: IEA, 2017.

11. International Energy Agency. Kazakhstan 2022: Energy Sector Review. — Paris: IEA, 2022.

12. Vasarhelyi M. A., Alles M., Kogan A. Principles of analytic monitoring for continuous assurance // Journal of Emerging Technologies in Accounting. — 2004.

13. Appelbaum D., Kogan A., Vasarhelyi M. A. Big Data and analytics in the modern audit engagement // Accounting Horizons. — 2017.

14. ISO 31000:2018 Risk management — Guidelines. — Geneva: ISO, 2018.

15. Committee of Sponsoring Organizations of the Treadway Commission. Enterprise Risk Management — Integrating with Strategy and Performance. — COSO, 2017.


Қазақстанның энергиямен жабдықтаушы компанияларындағы ішкі аудиттің цифрлық трансформациясы: қазіргі жағдайы, тәуекелдері және даму бағыттары

¹ Байжанова Маншук Тимуровна

¹ Л.Н. Гумилев атындағы Еуразия ұлттық университетінің докторанты, Астана, Қазақстан

Аңдатпа. Мақалада Қазақстанның энергиямен жабдықтаушы компанияларындағы ішкі аудиттің цифрлық трансформациясы қарастырылады. ЭКЕАЖ, SCADA/EMS, WAMS/WACS, геоақпараттық және биллингтік жүйелердің, электрондық құжат айналымы мен аналитикалық құралдардың дамуы дәстүрлі құжаттық аудиттің мүмкіндіктерін шектеп, цифрлық деректерді, АТ-бақылауларды, жүйелік логтарды, қолжетімділік құқықтарын, алгоритмдер мен киберорнықтылықты аудит объектісіне айналдырады. Зерттеудің мақсаты — ішкі аудитті цифрландырудың негізгі бағыттарын, тәуекелдерін және жетілу белгілерін жүйелеу. Талдау цифрлық бизнес-үдерістердің дамуы аудиторлық рәсімдердің трансформациясынан озып отырғанын көрсетті. Негізгі проблемалар деректер сапасы, цифрлық дәлелдемелерге қолжетімділік, ІТ-аудиттің операциялық аудитпен әлсіз интеграциясы, цифрлық құзыреттер тапшылығы және кибертәуекелдермен байланысты. Практикалық тұрғыдан цифрлық периметрді түгендеу, тәуекелге бағдарланған жоспарлау, бастапқы деректерге тәуелсіз қолжетімділік, автоматтандырылған тестілер, ұсынымдарды цифрлық мониторингтеу және мамандандырылған құзыреттерді дамыту ұсынылады.

Түйінді сөздер: ішкі аудит, цифрландыру, энергиямен жабдықтаушы компания, цифрлық жетілу, АТ-аудит, деректер, киберорнықтылық, Қазақстан.


Digital Transformation of Internal Audit in Kazakhstan’s Energy Supply Companies: Current State, Risks and Development Directions

¹Baizhanova Manshuk Timurovna

¹ PhD student at L.N. Gumilyov Eurasian National University, Astana, Kazakhstan,

Abstract. The article examines the digital transformation of internal audit in Kazakhstan’s energy supply companies. The growing use of automated commercial metering, SCADA/EMS, WAMS/WACS, geographic information and billing systems, electronic document management and analytical platforms changes both the audit object and the nature of audit evidence. The purpose of the study is to systematize the main directions, risks and maturity characteristics of digital internal audit. The analysis shows that the digitalization of business processes is developing faster than the transformation of audit procedures. Key problem areas include data quality and fragmentation, limited access to primary digital evidence, insufficient integration of IT audit with operational audit, shortages of digital competencies, cyber risks and emerging algorithmic risks. The study argues that digital maturity should be understood as the internal audit function’s ability to independently assess data, IT controls, system logs, access rights, algorithms and cyber resilience. Practical directions include inventorying the digital perimeter, integrating digital risks into risk-based planning, ensuring controlled access to source data, expanding automated audit tests, digital monitoring of recommendations and developing specialized competencies.

Keywords: internal audit, digitalization, energy supply company, digital maturity, IT audit, data, cyber resilience, SCADA/EMS, billing, risk-based audit, Kazakhstan.

Generative AI and the New Era of Authoritarian Disinformation: From Deepfakes to Synthetic News Ecosystems

1Bexultanova Dinara Bakytzhankyzy

Master of International Relations

²Seilkhan Balaussa

PhD of Regional Studies

L.N. Gumilyov Eurasian National University

(Astana, Kazakhstan)

Abstract. This article examines how generative artificial intelligence is changing authoritarian disinformation. The focus is not only on spectacular deepfakes, but also on broader synthetic news ecosystems where AI-written articles, fake audio, invented social media personas and pseudo-journalistic websites support each other. Using a qualitative comparative approach, the paper looks at public cases connected with Russia, China and Iran during 2023-2026. The theoretical frame is Jean Baudrillard's idea of simulacra, because AI propaganda often creates signs that look realistic without having a stable original. The article argues that the main political danger is not simply that citizens will believe every fake. More serious is the gradual loss of confidence in elections, journalism and public evidence. At the same time, the paper notes that many exposed AI operations had limited direct audience reach, which makes the problem more complex than popular panic suggests.

Keywords: generative AI; authoritarianism; disinformation; deepfakes; synthetic media; elections; simulacra.

Generative artificial intelligence has moved disinformation from manual propaganda into a more industrial form. Text generators draft articles and comments, image systems create emotional scenes that never happened, and audio tools imitate public voices. For authoritarian regimes this is attractive because it lowers costs, hides the hand of the state, and makes operations deniable. The content also does not need to be perfect: in a crowded information space, speed and repetition may matter more than full realism.

The relevance of this topic became clear during the 2024 election cycle. The World Economic Forum named misinformation and disinformation as the biggest short-term global risks, and Freedom House reported AI-based tools in at least sixteen countries distorting political or social information [3; 4]. OpenAI, Microsoft and NewsGuard also documented Russia-, China- and Iran-linked uses of AI for articles, comments, personas and synthetic audio [5-10]. Thus, generative AI is not only a future concern; it is already part of influence operations.

The novelty of this article is to connect practical cases with theory. It argues that authoritarian AI propaganda produces simulacra: realistic signs which imitate or overload reality [1]. The research question is: how do authoritarian regimes use generative AI to build hyperreal political narratives, and how do these narratives affect electoral trust?

Baudrillard used the term simulacra for representations that no longer simply copy reality, but begin to substitute it [1]. This idea is useful for AI disinformation. A deepfake video is not only a lie about one person; it is a sign that circulates as evidence. AI-written news imitates journalism without normal editorial responsibility. When many such signs appear together, the border between evidence and performance becomes unstable.

Disinformation scholars distinguish misinformation, disinformation and malinformation, stressing intention and harm [2]. Generative AI adds a new layer: it helps actors produce believable language, local references, invented identities and the same narrative in many formats. Therefore the unit of analysis should not be only a single deepfake, but the ecosystem linking fake content, identity, distribution and amplification.

Figure 1. Synthetic news ecosystem in authoritarian disinformation

The article uses a qualitative comparative method based on open reports from 2023-2026 by research organizations, technology companies, public agencies and media monitoring groups. Russia, China and Iran were selected because public reporting repeatedly describes their state-linked or regime-aligned ecosystems using AI-enabled methods [5-10]. The aim is not to prove every attribution independently, but to identify patterns across cases.

The method has limitations. Public reports can miss covert activity, and companies see mainly abuse on their own platforms. Also, AI use does not automatically mean success. For this reason, the analysis separates capability from impact: it studies what AI makes easier, but also asks whether campaigns reached audiences.

The cases suggest that generative AI is most useful at four points: production, localization, identity construction and narrative laundering. It can adapt propaganda to different languages, create fake people or media brands, and make old narratives look like independent reporting. Table 1 summarizes these affordances.

Table 1. Main affordances of generative AI for influence operations

Russia is the clearest example of narrative laundering. Microsoft reported that Russian operations in 2024 focused on undermining support for Ukraine and that Storm-1516 seeded claims through supposed whistleblowers, repeated them on websites, and then amplified them through officials or aligned influencers [6]. The U.S. Treasury later stated that a GRU-affiliated organization used generative AI to create disinformation and support at least one hundred websites imitating news outlets [9]. In 2025, NewsGuard reported AI-fabricated scandals targeting France [10].

This Russian pattern shows that AI does not only invent content. It creates the appearance of corroboration. A false claim becomes more persuasive when a reader sees it on a video channel, a website and then in a repost by a familiar account. The source chain is artificial, but the user experiences it as confirmation.

China-linked operations show another direction: synthetic visuals, fake accounts and localization. Microsoft reported that Storm-1376, also known as Spamouflage or Dragonbridge, used suspected AI-generated audio during Taiwan's 2024 presidential election and also deployed memes and AI news anchors [7]. Graphika's 2026 analysis found Spamouflage-linked accounts producing AI-generated English and Tibetan content around the Central Tibetan Administration election, showing how AI helps actors work in niche political contexts [12].

The Chinese case is important because it shows experimentation. The reported campaigns were not always highly effective, but they tested voter divisions, visual formats and multilingual messaging. Authoritarian actors can learn from failure because the cost of trying is low.

Iran-linked operations often combine cyber activity, fake news sites and divisive political framing. OpenAI reported in August 2024 that it banned accounts connected to Storm-2035, an Iranian operation using ChatGPT to generate articles and short English/Spanish comments about the U.S. campaign, Gaza, Israel at the Olympic Games and other issues [8]. OpenAI noted that it did not reach a meaningful audience, but the case shows how AI can support a fake media ecosystem.

The Iranian case also shows the hybrid nature of modern influence. Cyber operations may steal or leak information, while AI-written content gives the leak a political frame. Fake news websites can target ideological communities separately. Often, the goal is not persuasion in favor of Iran, but sharper distrust inside the target society.

The most serious consequence is not that every citizen believes every synthetic object. The deeper problem is weakening shared standards of evidence. When voters repeatedly encounter fabricated screenshots, deepfake audio, invented experts and fake local outlets, they may become less sure that any public claim can be checked. This is the liar's dividend: real evidence can be dismissed as fake because fake evidence is common [3].

For democratic institutions, the risk is high during elections and crises. A fake audio clip released shortly before voting may not need long life; a few hours of confusion can be enough. Debunking moves slower than emotional content. Figure 2 shows that the political effect can survive after debunking, because doubt itself becomes the product.

Figure 2. Pathway from synthetic content to institutional distrust

A balanced view is necessary. OpenAI and Microsoft often found limited engagement for some AI-assisted operations [5; 8]. Generative AI is not a magic weapon: networks, timing, algorithms, local grievances and trusted amplifiers still matter. AI improves the supply of deception, but demand is created by polarization and low trust.

Generative AI has not invented authoritarian disinformation, but it has changed its scale, texture and symbolic power. It allows regimes and aligned actors to produce simulacra: artificial signs that imitate journalism, public opinion and evidence. Russia, China and Iran use AI differently, from narrative laundering to visual experimentation and fake-news ecosystems. The common feature is making political reality feel crowded with suspicious and emotional signals.

Democratic responses should combine technical and social measures. Content provenance, watermarking, cross-platform threat sharing, fast crisis debunking and researcher access to platform data are needed. However, the response should not become broad censorship, because authoritarian states can use anti-disinformation language to justify repression. A sustainable defense is a transparent information environment where claims can be checked quickly and repeated manipulation has costs.

References:

1. Baudrillard J. Simulacra and Simulation. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1994.

2. Wardle C., Derakhshan H. Information Disorder: Toward an Interdisciplinary Framework for Research and Policy Making. Strasbourg: Council of Europe, 2017.

3. Freedom House. Freedom on the Net 2023: The Repressive Power of Artificial Intelligence. Washington, DC, 2023. Available at: https://freedomhouse.org/report/freedom-net/2023/repressive-power-artificial-intelligence (accessed 06.07.2026).

4. World Economic Forum. Global Risks Report 2024: Disinformation Tops Global Risks 2024 as Environmental Threats Intensify. Geneva, 2024. Available at: https://www.weforum.org/press/2024/01/global-risks-report-2024-press-release/ (accessed 06.07.2026).

5. OpenAI. Disrupting Deceptive Uses of AI by Covert Influence Operations. 30 May 2024. Available at: https://openai.com/index/disrupting-deceptive-uses-of-ai-by-covert-influence-operations/ (accessed 06.07.2026).

6. Microsoft Threat Analysis Center. Russian US Election Interference Targets Support for Ukraine after Slow Start. 17 April 2024. Available at: https://blogs.microsoft.com/on-the-issues/2024/04/17/russia-us-election-interference-deepfakes-ai/ (accessed 06.07.2026).

7. Microsoft Threat Analysis Center. China Tests US Voter Fault Lines and Ramps AI Content to Boost Its Geopolitical Interests. 4 April 2024. Available at: https://blogs.microsoft.com/on-the-issues/2024/04/04/china-ai-influence-elections-mtac-cybersecurity/ (accessed 06.07.2026).

8. OpenAI. Disrupting a Covert Iranian Influence Operation. 16 August 2024. Available at: https://openai.com/index/disrupting-a-covert-iranian-influence-operation/ (accessed 06.07.2026).

9. U.S. Department of the Treasury. Treasury Sanctions Entities in Iran and Russia That Attempted to Interfere in the U.S. 2024 Election. 31 December 2024. Available at: https://home.treasury.gov/news/press-releases/jy2766 (accessed 06.07.2026).

10. NewsGuard. Russian Propaganda Campaign Targets France with AI-Fabricated Scandals, Drawing 55 Million Views on Social Media. 17 April 2025. Available at: https://www.newsguardtech.com/special-reports/russian-propaganda-campaign-targets-france-with-ai-fabricated-scandals/ (accessed 06.07.2026).

11. Wallner C., Copeland S., Giustozzi A. Russia, AI and the Future of Disinformation Warfare. Royal United Services Institute, 30 June 2025. Available at:https://www.rusi.org/explore-our-research/publications/emerging-insights/russia-ai-and-future-disinformation-warfare (accessed 06.07.2026).

12. Graphika Research Team. Deepfakes, Noise, and Doubt: AI's Role in Three Recent Elections. Graphika, 4 March 2026. Available at: https://www.graphika.com/blogs/deepfakes-noise-and-doubt-ai-s-role-in-three-recent-elections (accessed 06.07.2026).


Генеративті жасанды интеллект және авторитарлық дезинформацияның жаңа дәуірі: дипфейктерден синтетикалық жаңалықтар экожүйесіне дейін

1Бексултанова Динара Бакытжановна

Халықаралық қатынастар магистрі

²Сейлхан Балауса

Аймақтану PhD докторы

Л.Н.Гумилев атындағы Еуразия ұлттық университеті

(Астана, Қазақстан)

Аңдатпа. Бұл мақала генеративті жасанды интеллектінің авторитарлық дезинформацияны қалай өзгертіп жатқанын қарастырады. Зерттеу тек кеңінен назар аударатын дипфейктерге ғана емес, сонымен қатар жасанды интеллект арқылы жазылған мақалалар, жалған аудиоматериалдар, ойдан шығарылған әлеуметтік желі тұлғалары және псевдожурналистік веб-сайттар бірін-бірі қолдап, өзара байланысты әрекет ететін кең ауқымды синтетикалық жаңалықтар экожүйелеріне де назар аударады.

Сапалық салыстырмалы тәсілді қолдана отырып, мақалада 2023-2026 жылдар аралығында Ресей, Қытай және Иранмен байланысты ашық дереккөздерде жарияланған жағдайлар талданады. Зерттеудің теориялық негізі ретінде Жан Бодрийярдың симулякрлар тұжырымдамасы қолданылады, өйткені жасанды интеллект негізіндегі насихат көбінесе тұрақты түпнұсқасы болмаса да, шынайы болып көрінетін белгілер мен бейнелерді қалыптастырады.

Мақалада негізгі саяси қауіп азаматтардың әрбір жалған ақпаратқа сенуінде ғана емес екені тұжырымдалады. Одан да елеулі мәселе – сайлауға, журналистикаға және қоғамдық маңызы бар дәлелдер мен ақпараттың шынайылығына деген сенімнің біртіндеп әлсіреуі.

Сонымен қатар, зерттеуде әшкереленген көптеген жасанды интеллект негізіндегі ақпараттық операциялардың аудиторияны тікелей қамту деңгейі шектеулі болғаны атап өтіледі. Бұл аталған мәселенің қоғамдық кеңістікте қалыптасқан үрейлі түсініктерге қарағанда әлдеқайда күрделі әрі көпқырлы екенін көрсетеді.

Түйін сөздер: генеративті жасанды интеллект; авторитаризм; дезинформация; дипфейктер; синтетикалық медиа; сайлау; симулякрлар.


Генеративный искусственный интеллект и новая эра авторитарной дезинформации: от дипфейков к синтетическим новостным экосистемам

1Бексултанова Динара Бакытжановна

Магистр международных отношений

²Сейлхан Балауса

PhD доктор регионоведения

Евразийский национальный университет имени Л.Н. Гумилева

(Астана, Казахстан)

Аннотация. В статье рассматривается, каким образом генеративный искусственный интеллект меняет характер авторитарной дезинформации. Основное внимание уделяется не только резонансным дипфейкам, но и более широким синтетическим новостным экосистемам, в которых созданные с помощью искусственного интеллекта статьи, поддельные аудиоматериалы, вымышленные персонажи в социальных сетях и псевдожурналистские веб-сайты взаимно дополняют и поддерживают друг друга.

На основе качественного сравнительного подхода в статье анализируются известные случаи, связанные с Россией, Китаем и Ираном в период 2023–2026 годов. Теоретической основой исследования выступает концепция симулякров Жана Бодрийяра, поскольку пропаганда с использованием искусственного интеллекта зачастую создает образы и знаки, которые выглядят реалистично, не имея при этом устойчивого оригинала.

В статье утверждается, что основная политическая опасность заключается не только в том, что граждане могут поверить каждому фейку. Более серьезной угрозой является постепенная утрата доверия к выборам, журналистике и публично представленным доказательствам.

В то же время отмечается, что многие выявленные информационные операции с использованием искусственного интеллекта имели ограниченный прямой охват аудитории. Это свидетельствует о том, что проблема является более сложной и многогранной, чем это представляется в рамках распространенных панических представлений о влиянии искусственного интеллекта.

Ключевые слова: генеративный искусственный интеллект; авторитаризм; дезинформация; дипфейки; синтетические медиа; выборы; симулякры

The Weaponization of Synthetic Identity: Bots, AI Avatars, and the Collapse of Authentic Political Communication

1Bexultanova Dinara Bakytzhankyzy

Master of International Relations

²Bolysbekova Moldir Kiyasbayevna

PhD of International Relations

L.N. Gumilyov Eurasian National University

(Astana, Kazakhstan)

Abstract. This article examines how synthetic identities - bot accounts, AI avatars, fabricated journalists and automated commentators - reshape political communication. It studies them not only as false profiles but as actors imitating social presence, professional authority and public support. A qualitative review combines academic research with documented operations: Spamouflage's AI news presenters, the Philippines-based High Five comment network and VAGue Focus personas posing as journalists. The main democratic risk is artificial participation. Citizens encounter a crowd whose size, emotions and expertise may be manufactured. This weakens deliberation, raises verification costs and makes authentic speech harder to recognize. Existing regulation improves disclosure, but still it struggles with hybrid human-AI accounts and coordinated networks.

Keywords: synthetic identity; social bots; AI avatars; computational propaganda; political communication; democratic trust; information warfare.

Political communication assumes that a speaker has an accountable relation to a message: a citizen, journalist, activist or public official can be questioned and placed in a social context. Synthetic identity breaks this link. A profile may combine a generated face, model-written biography and automated comments, while several operators maintain it as one stable person. The result is not only false content, but a false participant in the public sphere.

The topic became especially relevant in 2024-2026, as generative systems made credible text, images, voices and avatars cheaper to combine. Earlier bots already amplified low-credibility links during the first moments of diffusion [4]. New systems add a human-looking surface, respond in local language and imitate professional tone. Documented operations include virtual presenters, fabricated analysts and bulk comments that make political channels appear popular [7; 8].

The novelty of this article is to examine bots, avatars and fake journalists as forms of one phenomenon: synthetic political identity. The question is how artificial participants reshape deliberation even when a single message convinces few people. Their influence comes from manufactured social proof, emotional cueing and uncertainty about authorship. The article compares documented cases and considers why regulation detects synthetic content more easily than synthetic actors.

Social bots are not one technical category. They range from automated scripts to human-operated accounts assisted by scheduling and language tools [1]. Computational propaganda appears when such systems are joined with platform algorithms and organized political actors [2]. A synthetic identity is therefore a package of name, face, biography, speech style and network relations. It may be partly human, but still perform as an artificial member of the public.

Political authenticity is relational: people evaluate not only a claim, but also who says it and who appears to agree. Bots exploit these cues through replies, mentions and repeated frames [3; 4]. AI avatars add a visible body, while fabricated journalists borrow professional authority. Research also shows that bots can increase exposure to negative and inflammatory language [5]. Many apparently independent voices may therefore come from one operator.

Figure 1. Architecture of a synthetic political identity

The article uses a qualitative comparison of peer-reviewed research, threat reports and legal documents published between 2016 and 2026. Three cases represent different identity functions: Spamouflage's Wolf News avatars, the Philippines-based High Five comment network, and VAGue Focus accounts posing as journalists or analysts. The comparison considers identity design, interaction style, strategic purpose, observed reach and regulatory visibility.

The study has limitations. Platform reports describe only detected activity, and bot detection may confuse automation with highly active human behavior [1]. Engagement data indicate circulation, not attitude change. Transparent AI political experiments also should not be treated as covert deception [10]. The analysis therefore focuses on misleading identity performance, while recognizing that the boundary between assistance and impersonation is not always clear.

Across the cases, synthetic identities give narratives a speaker, manufacture interaction, multiply one operator into many participants and adapt to audience reactions. A generated article may disappear alone, but biographies, comments and reposts make it resemble public debate. Early amplification matters especially for low-credibility material [4].

Table 1. Typology and political functions of synthetic identities

Spamouflage's Wolf News videos provide a clear example of AI avatars used as political presenters. Graphika identified fictitious presenters created with a commercial video service and distributed through fake persona accounts. The videos discussed issues favorable to pro-Chinese narratives. Their main advantage was speed and low production cost, not exceptional quality; the scripts contained errors and the surrounding accounts still showed behavioral signs of coordination [7].

The borrowed form of television news mattered. A calm face looking into the camera gives the message a body, even when no journalist exists. Yet visual realism did not produce influence by itself. An isolated AI presenter remains a novelty; surrounded by accounts that praise and repost it, the same avatar can begin to look like a media actor.

High Five demonstrates the automated-commentator function. OpenAI reported that a Philippines-based commercial network used ChatGPT to analyze political posts, suggest reply themes and produce many short comments. Accounts placed them under TikTok videos and Facebook news reports, while five channels promoted President Ferdinand Marcos Jr. Some replies appeared designed to make those channels look more popular [8].

The operation manipulated the perceived audience as much as the message. Comments created a social temperature of approval, anger or ridicule before users assessed the original post. Most received little authentic engagement [8]. Even so, cheap automation can be repeated, tested and sold as a political service.

VAGue Focus used a more professional identity. It generated biographies and posts for accounts posing as journalists or geopolitical analysts connected to invented organizations such as Focus Lens News. Some personas contacted real researchers, so the accounts supported both broadcasting and social engineering [8]. A fake journalist could publish a narrative, request an interview and collect information through the same artificial biography.

These cases fit hybrid information warfare because covert coordination, platform manipulation and political messaging are combined. NATO describes hybrid warfare as a mix of overt and covert, military and non-military means that blur the line between war and peace [9]. Synthetic personas suit this grey zone: they are easy to replace and localize, while attribution remains slow.

Table 2. Comparative patterns in documented synthetic identity operations

The democratic harm concerns representation. Deliberation assumes that visible participation corresponds, at least imperfectly, to real citizens and organizations. Synthetic networks inflate some positions and make others appear marginal. They may also influence what journalists see as newsworthy, because a coordinated wave resembles spontaneous interest. Once real users answer artificial accounts, genuine and manufactured behavior become difficult to separate.

Emotion accelerates this process. Bots do not need a detailed argument when anger, fear or humiliation secure attention. During the Catalan referendum debate, they targeted influential users and increased exposure to negative content [5]. Repetition can create familiarity and apparent consensus. A systematic review also found mostly harmful associations between digital media use and institutional trust [6]. Synthetic identities add a further doubt: users no longer know who is actually present.

Figure 2. Pathway from synthetic participation to institutional distrust

Regulation is developing, but its object remains fragmented. Article 50 of the EU AI Act introduces transparency duties for some AI-generated or manipulated content [11]. The EU political advertising regulation, applicable since October 2025, requires labels and sponsor information [12]. Yet ordinary comments, unpaid outreach and hybrid human-AI accounts may fall outside clear disclosure. Responses should combine network detection, provenance signals, political-content archives and researcher access, while protecting lawful pseudonymity.

Synthetic identity separates political voice from accountable personhood. An avatar supplies a face, automated commenters manufacture a crowd, and a fake journalist provides authority and access. The reviewed operations often gained limited authentic engagement, but this does not remove the harm. Cheap, repeatable personas raise noise and verification costs. They also make citizens uncertain whether public support, expertise and even conflict are socially real.

Democratic resilience therefore cannot rely only on checking individual claims. Platforms should examine who speaks, how accounts coordinate and whether visible support is authentic. They should label detected synthetic media, preserve evidence of removed networks and share cross-platform indicators. Newsrooms need procedures for verifying unfamiliar experts before contact. At the same time, regulation must protect lawful pseudonymity. The aim is not universal identification, but preventing organized actors from manufacturing a public.

REFERENCES

1. Gorwa R., Guilbeault D. Unpacking the Social Media Bot: A Typology to Guide Research and Policy. Policy & Internet. 2020; 12(2): 225-248. DOI: 10.1002/poi3.184.

2. Woolley S.C., Howard P.N. Computational Propaganda: Political Parties, Politicians, and Political Manipulation on Social Media. Oxford: Oxford University Press, 2018.

3. Ferrara E., Varol O., Davis C., Menczer F., Flammini A. The Rise of Social Bots. Communications of the ACM. 2016; 59(7): 96-104. DOI: 10.1145/2818717.

4. Shao C., Ciampaglia G.L., Varol O., Yang K.C., Flammini A., Menczer F. The Spread of Low-Credibility Content by Social Bots. Nature Communications. 2018; 9: 4787. DOI: 10.1038/s41467-018-06930-7.

5. Stella M., Ferrara E., De Domenico M. Bots Increase Exposure to Negative and Inflammatory Content in Online Social Systems. PNAS. 2018; 115(49): 12435-12440. DOI: 10.1073/pnas.1803470115.

6. Lorenz-Spreen P., Oswald L., Lewandowsky S., Hertwig R. Digital Media and Democracy: A Systematic Review. Nature Human Behaviour. 2023; 7(1): 74-101. DOI: 10.1038/s41562-022-01460-1.

7. Graphika. Deepfake It Till You Make It: Pro-Chinese Actors Promote AI-Generated Fictitious People. 2023. Available at: https://public-assets.graphika.com/reports/graphika-report-deepfake-it-till-you-make-it.pdf.

8. OpenAI. Disrupting Malicious Uses of AI: June 2025. Threat Intelligence Report. 2025. Available at: https://cdn.openai.com/threat-intelligence-reports/5f73af09-a3a3-4a55-992e-069237681620/disrupting-malicious-uses-of-ai-june-2025.pdf.

9. NATO. NATO's Approach to Counter Information Threats. Updated 3 February 2025. Available at: https://www.nato.int/en/what-we-do/wider-activities/natos-approach-to-counter-information-threats

10. Malý M., Sandri G., Barberà O. Synthetic Political Actors: Emerging AI-Driven Candidates and Parties. Open Research Europe. 2026; 6: 138. Available at: https://open-research-europe.ec.europa.eu/articles/6-138

11. European Union. Regulation (EU) 2024/1689 (Artificial Intelligence Act). Official Journal of the EU, 12 July 2024. Available at: https://eur-lex.europa.eu/eli/reg/2024/1689/oj/eng

12. European Union. Regulation (EU) 2024/900 on Political Advertising. Official Journal of the EU, 20 March 2024. Available at: https://eur-lex.europa.eu/eli/reg/2024/900/oj/eng


Синтетикалық бірегейлікті қару ретінде пайдалану: боттар, жасанды интеллект аватарлары және шынайы саяси коммуникацияның күйреуі

1Бексултанова Динара Бакытжановна

Халықаралық қатынастар магистрі

²Болысбекова Молдир Киясбаевна

Халықаралық қатынастар PhD докторы

Л.Н.Гумилев атындағы Еуразия ұлттық университеті

(Астана, Қазақстан)

Аңдатпа. Бұл мақала синтетикалық бірегейліктердің – бот-аккаунттардың, жасанды интеллект негізіндегі аватарлардың, ойдан шығарылған журналистер мен автоматтандырылған пікір білдірушілердің – саяси коммуникацияны қалай өзгертетінін қарастырады. Зерттеуде олар тек жалған профильдер ретінде ғана емес, әлеуметтік қатысуды, кәсіби беделді және қоғамдық қолдауды имитациялайтын акторлар ретінде талданады.

Сапалық шолу академиялық зерттеулерді құжатталған ақпараттық операциялармен ұштастырады. Олардың қатарында Spamouflage желісінің жасанды интеллект негізіндегі жаңалық жүргізушілері, Филиппинде әрекет еткен High Five пікірлер желісі және өздерін журналист ретінде таныстырған VAGue Focus жалған тұлғалары қарастырылады.

Демократиялық жүйе үшін негізгі қауіп – жасанды қатысу феномені. Азаматтар саны, эмоциялық реакциялары мен сарапшылық деңгейі қолдан жасалуы мүмкін аудиториямен бетпе-бет келеді. Бұл қоғамдық пікірталастың сапасын төмендетіп, ақпараттың шынайылығын тексеруге кететін шығындарды арттырады және шынайы пікірді жасанды контенттен ажыратуды қиындатады.

Қолданыстағы реттеу тетіктері ақпараттың ашықтығы мен оның шығу тегін көрсету талаптарын жетілдіріп отырғанымен, адам мен жасанды интеллект әрекеті аралас гибридті аккаунттарды және үйлестірілген желілерді реттеуде әлі де қиындықтарға тап болып отыр.

Түйін сөздер: синтетикалық бірегейлік; әлеуметтік боттар; жасанды интеллект аватарлары; есептеуіш насихат; саяси коммуникация; демократиялық сенім; ақпараттық соғыс.

Использование синтетической идентичности как оружия: боты, аватары на основе искусственного интеллекта и крах аутентичной политической коммуникации

1Бексултанова Динара Бакытжановна

Магистр международных отношений

²Болысбекова Молдир Киясбаевна

PhD доктор международных отношений

Евразийский национальный университет имени Л.Н. Гумилева

(Астана, Казахстан)

Аннотация. В статье рассматривается, каким образом синтетические идентичности – бот-аккаунты, аватары на основе искусственного интеллекта, вымышленные журналисты и автоматизированные комментаторы – трансформируют политическую коммуникацию. В исследовании они анализируются не только как фальшивые профили, но и как акторы, имитирующие социальное присутствие, профессиональный авторитет и общественную поддержку.

Качественный обзор объединяет результаты академических исследований с анализом документально зафиксированных информационных операций. В их числе рассматриваются ведущие новостей на основе искусственного интеллекта, использовавшиеся сетью Spamouflage, действовавшая на Филиппинах сеть комментаторов High Five, а также вымышленные персоны VAGue Focus, выдававшие себя за журналистов.

Основной угрозой для демократической системы является феномен искусственного участия. Граждане сталкиваются с аудиторией, численность, эмоциональные реакции и экспертность которой могут быть искусственно сконструированы. Это снижает качество общественной дискуссии, увеличивает затраты на проверку достоверности информации и затрудняет разграничение аутентичных высказываний и искусственно созданного контента.

Существующие механизмы регулирования совершенствуют требования к прозрачности информации и раскрытию ее происхождения, однако по-прежнему сталкиваются с трудностями в регулировании гибридных аккаунтов, сочетающих деятельность человека и искусственного интеллекта, а также скоординированных сетей.